Его никто не провожал, и он без каких-либо задержек покинул номер, намереваясь присоединиться к танцующему на улице Энкиду. На пороге он обернулся, и увидел в прозрачной балконной двери тёмный силуэт девушки, по-прежнему не двигающейся с места. Губы Гильгамеша прорезала мрачная улыбка. Ведь он всё понимал. Его Королева была несчастной девочкой, заморозившей своё сердце. Она всегда будет одинока, даже в окружении дорогих ей людей, ибо она решила не открывать никому своих чувств. Но как прекрасна она была в своём зимнем холоде! Её хотелось огранить, как ослепительно сверкающий алмаз, заключить в изящнейшую золотую оправу — и любоваться ею вечно. Иначе в жизни Артурия слишком быстро сгорит.
Сидя одна на балконе, девушка смотрела на мерцающее в свете луны море. Она сказала правду — тогда отчего она не могла вернуться обратно в свою стихию? Вновь восстановить в своей душе спокойствие и размеренность? Но сопротивляться было бесполезно: Артурию словно была в плену древних чар. Эта музыка, эта природа, это вино — они совершенно околдовали её, не позволяя думать ни о чем другом. Поэтому... только сегодня...
— Искуситель, — прошептала девушка, допивая свой бокал вина.
Через пять минут она уже была у номера Айрисфиль.
— Сходим погулять? — предложила Артурия, едва подруга открыла дверь. Засиявшая радостная улыбка на лице девушки была красноречивее любого ответа.
Вернуться в оглавление
Глава 17 — Toutes mes pensées sont de toi*
Чтобы быть любимой, лучше всего быть красивой. Но чтобы быть красивой, нужно быть любимой. ~ Франсуаза Саган
*Все мои мысли о тебе
Меж пологих холмов, покрытых дикими смоковницами и жестким, словно щетина вепря, кустарником, угнездилась небольшая песчаная бухточка. Узкая полоска пляжа тянулась полукружьем, чтобы затем закончиться грозно вздымающимися из воды утесами. Молчаливые исполины резко вдавались в толщу моря, защищая залив от разрушительных штормов, и волны вот уже как несколько сотен лет в бессильной ярости грызли их камень. Люди обжили это удобное место, выстроив вокруг на вершинах и склонах холмов свои приземистые селения, какие только и возможны в горах. И когда-то мужчины выплывали из бухты в открытое море в надежде поймать богатый улов, в то время как их женщины собирали душистый виноград и пряли грубую шерсть овец. Теперь же обмазанные глиной и увитые плющом деревушки превратились в ни чем не примечательный туристический городок, плотно набитый дешевыми ресторанчиками, стандартными сувенирными лавками и простенькими гостевыми домами. Только грудь моря, как и тысячу лет назад, мерно вздымалась, омывая утесы.
Тем не менее, несмотря на процветание туризма, залив сумел сохранить в себе некое подобие уединенности, и когда поздним утром группа подростков человек в сорок спустилась в бухточку по потертым каменным ступеням, её взору предстал довольно-таки безлюдный берег. В самом деле, здесь было весьма уютно. В тени самобытных местных зонтиков тихо отдыхало несколько людей. А даже если кто-то и вел беседу, то голоса звучали приглушенно, словно опоясывающие бухту холмы действовали умиротворяюще на любителей поболтать. Берег пряно пах водорослями. Кроткие волны неспешно набегали на него, перекатываясь одна через другую, и лизали разноцветный бисер песка. Они хотели бы подарить прохладный поцелуй и светловолосому юноше, шедшему чуть поодаль от своих товарищей, но, как бы они не пытались прильнуть к ногам путешественника, он был слишком далеко.
'Вот стадо', — подумал Гильгамеш, шагая на некотором расстоянии от основной массы лицеистов. Пламенное солнце раскаляло землю; хилому бризу в закрытой бухточке было не по силам разогнать душный воздух, и тот повис над землей маревным жаром, превращая берег в настоящую жаровню. Всюду монотонно звенел стрекот цикад; разомлев под горячими лучами светила, природа погрузилась в томный полуденный сон. Подавив зевок, Гильгамеш бросил недовольный взгляд в сторону одноклассников: громкий хохот и выкрики мутным звоном отдавались в голове, но от них было никуда не деться. 'Стадо шавок' — проворчал он про себя, чувствуя, как где-то в глубине начинает шевелиться раздражение, и покосился на идущего рядом друга. Энкиду тоже разморило, и он сонно щурил глаза на окружающий пейзаж. Мысли плавились, распадались, и друзья шли в полном молчании, иногда чувствуя на ступнях теплые брызги волн.
Пару часов назад они выехали из отеля по направлению к древней крепости, ради которой, по сути, и замышлялся весь отдых. А так как цель их экскурсии располагалась довольно далеко, было решено сначала доехать до ближайшей пристани, а оставшуюся часть пути преодолеть уже по морю. Пока лицеисты скучали в автобусе, гид рассказывал об истории городка, к которому они направлялись, но Гильгамеш едва ли услышал хоть слово. Все эти интересные факты и сведения можно было с легкостью почерпнуть в интернете, и внимание парня всецело приковывала к себе светлая головка сидящей в противоположном ряду Артурии. Суровый Король-рыцарь тоже не вслушивался в повествование гида: девушка спала, вытянув ноги в просторном кресле и отвернув лицо к окну. Наверняка опять слишком долго читала вечером учебники. Неизменная спутница Артурии — Айрисфиль — сидела ближе к проходу и практически полностью загораживала собой подругу, однако даже тонкой, свесившейся с подлокотника кисти хватало, чтобы парень больше половины дороги кидал взгляды в сторону рядом стоящих кресел.
Промелькнувший в размытых мыслях образ любимой девушки заставил Гильгамеша стряхнуть с себя навеянную полуденным зноем дремоту. Вскинув голову, он требовательным взглядом обвел толпу лицеистов в поисках знакомого хвоста светлых волос. Подобный контроль стал уже привычкой: Гильгамешу всегда надо было знать, где и чем занимается его Королева. И это не просто громкая фраза. Парень действительно следил за жизнью Артурии, насколько это было возможно, беззастенчиво пользуясь связями своей компании: в какое кафе сходила, во сколько, одна или с кем-то, какую еду и напитки заказала... Словно пастух, он стерег свою овечку, которая даже и не подозревала о столь бдительном присмотре. Различив силуэт Артурии в первых рядах лицеистов (только у неё была такая строгая, прямая походка) и удостоверившись, что ей не стало плохо от палящей жары и что никто из парней не пытается завладеть её вниманием, Гильгамеш вновь позволил себе расслабиться.
Тем временем видневшаяся вдалеке пристань расширилась, поднялась и превратилась в весьма высокий причал с несколькими покачивающимися на привязи корабликами. На берегу стоял невысокий белый дом, и пара мужчин в темных очках сидели перед ним за пластиковым столом, ведя неспешную беседу. При виде приближающейся группы туристов один из них с готовностью поднялся со своего места. Гид, в свою очередь, направился ему навстречу, предварительно велев лицеистам не отходить далеко от пирса.
Неподалеку от пристани, на гряде выступающих из воды камней, сидела пара дремлющих чаек. Энкиду сразу оживился, увидев их, и потянул друга за собой. Гильгамеш послушно следовал за другом, с усмешкой наблюдая, как тот самозабвенно бегает вокруг птиц. Чайки были белые, желтоклювые, и совершенно не хотели идти на контакт, сонно пряча голову под крыло. Однако Энкиду этим нисколько не смущался, продолжая увлеченно их рассматривать. До чего же его он всё-таки любит животных! Даже Раджу ему подарил (такое имя дали впоследствии тигру). Интересно, полосатый питомец не скучает один в особняке? Впрочем, Гильгамеш не стал запирать его в клетке, так что занятие себе тигр найдет. А за слуг парень не беспокоился: Раджа был ещё слишком маленьким, чтобы причинить серьезный вред людям, да к тому же отличался небывалым умом. Вот опять же, только Энкиду мог разглядеть среди пяти предлагаемых детенышей одного такого сообразительного. В свои семь месяцев Раджа уже спокойно открывал двери, опираясь лапами на дверную ручку, и выключал в комнате свет, если выключатель находился не слишком высоко от пола. Гений в звериной шкуре. Друг не ошибся, говоря, что тигр будет сокровищем, достойным Гильгамеша.
Кстати, о сокровищах: где его Королева? Казалось бы, всего лишь несколько мгновений назад перед Гильгамешем мелькала её светлая рубашка... Впрочем, в последнее время стало совсем не важно, как давно он её видел: едва Артурия исчезала из поля зрения, как парня влекло к ней с новой силой. Он был согласен услышать хотя бы слабое эхо её голоса. Или созерцать неясную тень в тусклом свете фонарей. Даже едва различимый звук шагов принес бы облегчение. Но часто девушка была слишком далеко от Гильгамеша, и тогда жгучее желание огнем растекалось по венам, лишая сна и вынуждая бесцельно бродить по комнате ранними утрами. Это было подобно иссушающей жажде, от которой мутнеет рассудок.
Чувствуя, что ему просто необходимо разыскать Артурию, Гильгамеш двинулся вдоль пирса.
Его цель — испытать всё в этом мире. Это не мечта, а намерение, потому что Гильгамеш уверен: для него нет ничего невозможного, тем более, вместе с другом. Нежной же деве чужды себялюбивые помыслы: она грезит о рае на земле. Это так... глупо. Она считает себя сильной, но на самом деле мир её иллюзий хрупче, чем хрустальная статуэтка. И когда-нибудь эти иллюзии сведут её с ума. Почему она никак не хочет этого понять? Порой Гильгамешу хочется, как в сказках, увезти свою Королеву в какой-нибудь далёкий-далёкий дворец, заточить в самой высокой башне и держать там, вдалеке от внешнего мира, который когда-нибудь непременно разрушит её светлые мечты. Впрочем, для этого ещё рано, слишком рано... Он, конечно, может надавить на Артурию прямо сейчас, но это бы лишило игру всего её наслаждения. Ведь самые сладкие победы — те, перед которыми была жестокая борьба. Поэтому Гильгамеш не торопится. Ему нравится наблюдать за девушкой: замечать мимолётные телодвижения, рассматривать складки её одежды... Нет ничего слаще, чем созерцать притягательное сияние своего сокровища. Но где же она?
Может, фотографируется вон с теми девчонками? Нет, они слишком легкомысленны для её серьёзной натуры. Может, стоит под тентами, утомлённо склонив свою светлую голову от беспощадного солнца? Но нет: здесь расположились парни и хохочут над своими шутками. Король-рыцарь не любит шумных компаний. У перил, смотрит, облокотившись, на причудливое морское дно? Но и здесь нет ни следа Артурии. Наконец он находит её: у самого дальнего края причала, там, где море плещется чуть ли не вровень с деревянным мостком, стоит его Королева. Неслышно, ни одним звуком не выдавая своего присутствия, Гильгамеш отступает в душную тень навеса.
Сейчас он видел Артурию со спины. Слабый бриз шевелил пряди её волос, и те то и дело вспыхивали на солнце светлым золотом. Судя по чуть изменяющимся очертаниям щек, девушка о чем-то говорила, и до Гильгамеша доносился приятный тембр её голоса. Одета была Артурия, как всегда — строго до простоты: свободная рубашка, призванная скрыть хрупкость женского тела, легкими складками обрисовывала развитый на тренировках торс; темные бриджи, присборенные у колен, открывали взгляду сильные ноги; девушка опиралась на перила причала, и закрытая сандалия изящно повторяла изгиб приподнятой стопы. Вот Артурия чуть повернулась, указывая подруге на что-то вдалеке, и стала видна узкая полоска её шеи, до этого скрываемой низким мальчишеским хвостом, а следом за ней и профиль серьёзного лица. Загар едва тронул нежный бархат кожи, и она приобрела приятный персиковый оттенок. Гильгамеш улыбнулся: как тонко соединяются в этой девушке мощь и грациозность. И как восхитительна она в непреклонности своего характера. Поистине, Артурия — самая притягательная из женщин, которых он встречал. А встречал он немало.
Подошел корабль — бело-синий, двухпалубный, и лицеисты потоком хлынули на борт. Гильгамеш подождал, пока его Королева тоже пройдет по шаткому трапу, и любовался со стороны, как отрывисто она поводит плечами, чтобы удержать равновесие, а затем легко, слово серна, спрыгивает вниз. Точные, исполненные природной гармонии движения притягивали взгляд. Когда Артурия вместе с подругой облокотились на борт кораблика, парень тоже прислонился к нему, только чуть поодаль.
Теперь он мог рассматривать девушку сбоку: строгий очерк в меру пухлых губ (он даже мог припомнить их тепло и мягкость в тот вечер, когда поцеловал Артурию); чуть нахмуренные по своему обыкновению брови; коротко подстриженные розовые ногти, на которых, как и на лице девушки, не было ни грамма косметики; легкий пушок сзади на шее, подсвечиваемый солнцем; угадывающиеся под просторными рукавами рубашки натренированные, обвитые мускулами руки. Кораблик уже двигался в открытое море, и резкий ветер мял льняную ткань, очерчивая скрытую под ней аккуратную грудь девушки, и дразнил, на несколько секунд приподнимая воротник рубашки, под которым мелькала тонкая оранжевая ключица. Гильгамеш шумно втянул воздух, словно пытаясь уловить ещё и запах возлюбленной. Как бы ему хотелось сейчас прикоснуться к своей Королеве! Подойти, неожиданно обнять со спины, и вновь ощутить такт её дыхания, как и в ту ночь в Малом зале; ткань бы еле слышно хрустнула у него под пальцами, собираясь в складки, и, пока бы его нежная дева вырывалась, он бы распустил прохладный шелк её волос...
Особенно громкий хохот нескольких подростков бесцеремонно ворвался в размышления Гильгамеша, напрочь разрушая прекрасную идиллию. Крайне раздраженный, парень развернулся, ища нарушителей своего покоя. С тех пор, как судно отправилось в путь, собранные на небольшой площади лицеисты стали ещё шумнее. И, конечно, Гильгамеш великодушно терпел шавок, полагая, что и холопам надо порой давать расслабиться. Но мешать его отдыху?
Нарушителями оказалась группа лицеистов, собравшихся полукругом и жарко что-то обсуждавших. Им было совершенно невдомек, что столь бурным проявлением эмоций они могли побеспокоить Властителя Лицея, и продолжали беспечно веселиться. Лицо Гильгамеша приобрело хищное выражение. Медленно, словно бы раздумывая, он приблизился к подросткам. Однако те в азарте беседы совершенно перестали обращать внимание на окружающий мир, и только когда Гильгамеш тронул одного из них за плечо, люди опомнились и уважительно замолчали. Впрочем, они по-прежнему весело и беззаботно улыбались, не замечая искр гнева, пляшущих в алых глазах Властителя Лицея. Сложив руки на груди, Гильгамеш окинул притихших людей выжидающим взглядом, а потом обратился к парню, который стоял от него дальше всех:
— За что награда? — на цветастой рубашке лицеиста действительно поблёскивала медаль.
Естественно, спортом в Лицее занимались не только Гильгамеш с Энкиду, и курчавый брюнет, которому был задан вопрос, слыл среди старшеклассников неплохим пловцом. Не так давно он победил в соревновании, и с тех пор не упускал случая похвалиться своими успехами. В конце концов, какому человеку чуждо тщеславие? Каждый ждет своего часа, когда именно он будет особенным. Гильгамеш знал о достижениях брюнета и интересовался медалью далеко не из любопытства. Но парню, уже окрылённому возможностью ещё перед кем-нибудь похвастаться, это было совершенно невдомёк.
