— Умею, — смущенно признался Уолтер.
В его семье танцы не жаловали, особенно современные, от которых и до распутства недалеко. К счастью, лондонский дядя Лэнкфорд не отличался пуританскими нравами, так что балы давал нередко. Другое дело, что обзавестись партнершей было нелегко. Даже старые девы, которые весь век подпирали стенку, на приглашения Уолтера отвечали без энтузиазма, а то и вовсе игнорировали юношу. А зря! Танцевал он неплохо. Ну хорошо, один раз действительно наступил кузине на подол, да так что тот с треском оторвался. Но это еще не повод подвергать Уолтера остракизму.
— Сначала ты сыграй нам, Гизела, а потом я тебя сменю, чтобы вы с Леонардом потанцевали. Уолтер помахал вампиру, который в этот момент вошел в залу.
— Я не сегодня могу, — сказал Леонард и продемонстрировал перебинтованную левую руку.
— Что стряслось-то?
— Да так, реактивом нечаянно плеснул. К завтрашней ночи заживет.
— А почему сразу не затянулось? Разве у тебя нет способности к регенерации? — спросил Уолтер, но тут же обругал себя за оплошность. Откуда взяться такой способности, если он не пьет кровь?
— У меня нет, — ничуть не оскорбившись, пояснил вампир. — Извини, Гизела. Но мы с тобой уже танцевали, помнишь?
— Помню, Леонард, и никогда не забуду. До сих пор ума не приложу, как ты так сумел запутаться в шторе, — сказала виконтесса, усаживаясь за рояль. — Начнем с вальса, там хоть фигур нет сложных.
— Хорошо, — обратился Уолтер к своей партнерше. — Значит так, я тебе поклонюсь, а ты сделаешь мне реверанс.
Горничная повторила заученное с детства движение.
— Отлично! Теперь дай мне руку... вот так... а я положу свою руку сюда...
— Фроляйн Гизела, он меня за талию схватил! — нажаловалась Эвике.
— Так надо.
— Ладно, но если он позволит себе лишнего, я ему вмажу, — решила для себя девушка.— Продолжайте, сударь.
— А теперь, собственно, мы и начинаем вальсировать. Раз-два-три, раз-два-три... не забывай перебирать ногами... раз-два-три... аййй!
— Извините.
— П-пустяки. Просто двигайся в такт моим движениям. Раз-два-три.
— Ой, получается!
— Да ничего у тебя не получается, — остановился Уолтер, и девушка недоуменно на него посмотрела.
— Почему это? Вот мы даже до двери добрались.
— Ты двигаешься неправильно!
— А как надо?
— В танце кавалер ведет даму.
Горничная закрутила головой по сторонам.
— Дама — это ты, — вздохнув, пояснил англичанин. — Ты не должна тащить меня за собой. Задавать направление — моя прерогатива, а ты расслабься и двигайся в такт. Несложно ведь. — Как это — расслабиться?
— А ты разве не умеешь?
— Никогда не пробовала.
— Выдохни и подумай о чем-нибудь приятном.
— О деньгах? — предположила Эвике.
— Это все, о чем ты можешь думать? — огорченно спросил Уолтер.
— Нет, но это самое приятное. Вы же так велели.
— Черт с тобой, думай о шелесте ассигнаций. Ты, кстати, уже открыла банковский счет?
— Да, сегодня утром. Теперь все будет хорошо, что бы ни произошло.
И лицо девушки засияло мягким светом, теплым словно погожий осенний день.
— Гм. Я что, нанялась тапером, чтобы обеспечивать аккомпанемент вашей беседе? — позвала Гизела, ударив по клавишам из слоновой кости. — Танцуйте же наконец!
А служанке и впрямь удалось расслабится. Теперь движения сделались сделались мягче и непринужденней, и наши танцоры, почти невесомые, заскользили по зале, поминутно кружась.
— Не смотри себе под ноги, Эвике.
— А если упаду?
— Я удержу тебя.
— А на что ж мне смотреть?
— Смотри мне в глаза, — предложил Уолтер.
— Ой, да ну как-то...
— Тебе... тебе неприятно, да?
— Что вы, сударь! Необычно просто. Я не привыкла на господ таращиться.
— Но ты теперь Берта, так что отбрось свои привычки.
— Я понимаю, — сказал она, — просто мне вдруг захотелось снова побыть собой.
Он и прежде заглядывал в ее глаза — например, когда они мыли посуду на кухне, или когда она чинила ему брюки, пока он стыдливо прикрывался одеялом. Да и вчера тоже. Тогда цветом они напоминали реку под кромкой льда, но теперь в них плескалась теплая голубизна прогретого солнцем мелководья.
— Тогда побудь собой, Эвике. Приподними маску.
— А потом снова ее надевать?
— Да. Наверное.
— Вот и вся жизнь у нас такая, — печально вздохнула девушка.
Уолтер хотел было ответить на ее глубокомысленное изречение, но пока собирался с мыслями, утратил контроль над направлением и...
Раздался звон стекла.
Оба мгновенно зажмурились, и лишь переведя дыхание, отважились оценить нанесенный ущерб. С пола на них укоризненно взирали черепки китайской вазы, синей с позолотой. Столик, на котором она стояла, все еще качался.
— Леонард?— тихо позвал Уолтер. — Сколько стоила эта ваза?
— Нисколько.
— В смысле?
— Отец говорил, что она бесценная, — пожал плечами юный вампир, пиная долетевший до него черепок.
— Мне очень-очень жаль!
— Чего ее жалеть? Только пыль собирала. А в пыли водятся клещи. Совсем крошечные, но уж такие жуткие. Да кстати, — плотоядно улыбаясь, он обозрел помещение, — начните танцевать вот с того угла. Эта коллекция севрского фарфора всегда меня раздражала.
ГЛАВА 22
— А по буквам?
— M-y-f-a-n-w-y.
Проще не стало.
— Можно называть тебя "Эммелина"? — попросила вампирша, совсем измученная орфографически-фонетическим диссонансом.
— Нет, — нахмурилась девочка. — Так меня зовут только дядя с тетушкой.
— Слушай, а почему ты выбрала имя Кармилла?
— Хотелось чего-то экзотичного.
Бывшая фроляйн Лайд, а ныне Берта Штайнберг, закатила глаза.
— Эээ... Маванви?
— Так сгодится, — пациентка кивнула великодушно. — Красивое имя, правда? Есть даже такая народная песня. И вовсе оно не сложное.
— Как же. Пока произнесешь, челюсть вывихнешь.
— Кто бы говорил! — возмутилась Маванви. — Вот ты, к примеру, почему выбрала такой псевдоним?[пр.]
— Потому что я приношу окружающим одно лишь горе.
Маванви вспыхнула.
— Неправда! А мое имя — валлийское. Моя мама была родом из Уэльса.
— Давно ее... не стало?
— Почти десять лет назад.
— Мне очень жаль, — сказала Берта, отвернувшись.
Соболезнования вампира звучат ханжески. Все равно как если бы палач оплакивал мертвую канарейку. А может и оплакивал бы, кто его знает?
Девочка кивнула. На самом деле, слова Берты были ей приятны. Пусть они лишь дань вежливости, всего-навсего часть ритуала, наравне с траурными платьями и брошками из оникса, но даже такие ритуалы хотя бы немного притупляют боль. Создается впечатление, что ты не наедине со своим горем, что через подобное уже проходили люди, и много раз, и не сломались.
— Итак, твой отец — родственник английского посла, — начала сиделка, и болтушка-Маванви тут же подхватила:
— Младший брат. Только фамилия у меня мамина, потому что семья папы так и не признала его брак. Папа учился в семинарии, очень успешно, родители его чуть ли не в епископы прочили. Но в один прекрасный день он все бросил и уехал в Уэльс, проповедовать шахтерам. Семья решила, что он почудит и одумается, а он взял и женился на моей маме. Ой что было! С бабушкой нервический припадок сделался, а дедушка в порыве ярости лишил моего папу наследства, да и вообще вычеркнул его из своей жизни. А все за то, что он унизил себя браком с босячкой.
— Твоя мать работала в шахте?
— Нет, она была учительницей в сельской школе. Но у папы в семье так повелось, что если твои предки не заседали в Палате Лордов — значит, ты голь перекатная. Им что детей учить, что вагонетки толкать — все едино.
— Знакомая картина, — вздохнула Берта. Правда, для ее отца такой шкалой служил банковский счет.
— Когда мне исполнилось семь, папа погиб в шахте, — продолжила Маванви, рассеяно накручивая пряди волос на пальцы. — Он часто спускался под землю с рабочими, чтобы лучше понять их быт. Им тоже, наверное, было приятно, что проповедник не задается. Ну так вот, в тот день случился взрыв газа и... и все. Больше я его никогда не видела. На похороны меня так и не взяли.
— Владельцы шахты назначили вам хоть какой-то пенсион?
— Они же не обязаны! — возразила Маванви. — Раз мой отец не был их работником, то какая тут компенсация? А тут еще заболела мама, так что некоторое время не могла учительствовать. Ей сразу нашли замену — школа была под патронажем тех господ, а им неприятно было нас видеть. Пришлось уехать. Мы подались в Лондон, к папиной родне. Дедушка с бабушкой к тому времени уже скончались, так что главой семьи был мой дядя. Мама надеялась, что он меня признает и как-нибудь нам поможет. Оставив меня в гостинице, она пошла к нему с визитом. Помню, как я ждала ее, сидя у окна и разглядывая торговцев печеной картошкой, и девочек моего возраста, разносивших по домам салат, и мальчишек-оборванцев. То появляясь из тумана, то исчезая, они казались призраками. Как будто во всей округе только я была живая. Я думала, что придется ждать маму до вечера, но она вернулась уже через час. До сих пор не знаю, о чем они беседовали, только маме в ту же ночь стало хуже, она слегла с горячкой. Поначалу хозяйка гостиницы взбеленилась, что мы приволокли заразу, но после все таки вызвала доктора. Никогда не забуду, как он хотел отворить маме кровь с помощью скарификатора — это такая коробочка с лезвиями, когда жмешь на кнопку, они одновременно выскакивают и царапают кожу.
— Знаю, знаю. Неужели до сих пор лечат кровопусканиями?
Берта ухитрилась произнести слово "кровь" нейтральным тоном. Ну, почти нейтральным. Хоть губами не причмокивала — и то прогресс.
— Лечат. Хотя подозреваю, что на докторе хозяйка сэкономила. Увидев прибор, я расплакалась, но меня утащили за дверь. Однако и эта процедура не помогла. Через неделю... ну в общем...
— А дядя твой, позволь спросить, чем в это время занимался?
— Кто его знает? Но на самом деле, он не так уж плох! — встрепенулась пациентка. — Он ведь не бросил меня на улице, а подыскал мне пансион...
— ...где в классные дамы принимали исключительно гарпий с рекомендательным письмом от Медузы Горгоны. Угадала?
— Почти. Только ты не подумай, что я жалуюсь! Могло же быть и хуже.
— Запросто, — согласилась сиделка. — Например, звезда Полынь могла обрушиться на землю, а к тебе на файф-о-клок могли заскочить четыре всадника на конях оригинальной расцветки. Такой вариант тоже нельзя исключать.
— Берта, ну чего ты злишься?
— А ты как смеешь его оправдывать?
— Он мой дядя. Кроме того, ты его совсем не знаешь.
— Знаю! — почти взвизгнула вампирша. — Рыбак рыбака, Маванви. С той лишь разницей, что я не притворяюсь праведницей, понимаю что я — Зло, а твой дядя считает себя милосердным христианином, который сиротку призрел. Я когда охочусь, то хотя бы не говорю жертве, что это для ее же блага! Я хоть и стараюсь... питаться законченными мерзавцами — что, кстати, не всегда удается — но не думаю, что тем самым приношу пользу кому-то кроме себя! Зато твой дядя мнит себя столпом общества! Такие сделают подлость, да еще и рассчитывают на благодарность! Вот и подумай, дорогуша, что хуже — просто зло или зарвавшаяся, самодовольная добродетель?!
Раздался стук. За приоткрытой дверью показалось озабоченное лицо фрау Кальтерзиле. Увидев свою подчиненную, матрона вцепилась в косяк дабы удержать равновесие.
— У вас тут все... хорошо? — спросила она, понимая что слова "фроляйн Лайд" и "хорошо" могут употребляться в одном предложении только ради иронического эффекта.
— Да, а что?
— Слышны были крики.
Маванви приветливо помахала гостье. Берта тоже улыбнулась и, опомнившись, втянула клыки.
— Все отлично. Просто у нас это... сеанс реверсивной терапии.
— Чего-с?
— Такая методика, когда врач рассказывает пациенту о своих проблемах.
— Тогда продолжайте, — деликатно отозвалась медсестра и направилась к себе в кабинет, приколачивать на стену очередное распятие.
Когда за ней закрылась дверь, Берта сказала:
— Ладно, давай дальше. Хотя и так все ясно — как только ты выросла из фартучка пансионерки, тебя плавно перевели сюда?
— Вовсе нет! — воскликнула Маванви. — Я пробыла в пансионе всего лишь три года, а за это время дядя успел жениться. Тетушка разузнала про меня и захотела принять участие в моей судьбе. Они с дядей как раз собирались в Вену, так что и меня захватили. Мне даже наняли гувернантку. Тетя хотела сделать из меня настоящую леди, с красивой осанкой и приятными манерами. Меня затянули в корсет, и стали учить игре на пианино, и танцам, и рисованию. Правда, моя тетя не одобряет романы, так что соваться в библиотеку мне было запрещено. Но я все равно пробиралась туда время от времени и читала, читала...
— Ловили тебя?
— Ага, я понимаю на что ты намекаешь! Нет, меня не наказывали! Ну разве что на стуле заставляли стоять всю ночь или на пальцы надевали колодки.
-Что?!
— Это особые колодки, вроде двух пластинок со шнурками и дырочками. Продеваешь в них пальцы, а потом твои руки завязывают за спиной. Однажды я так на прогулку пошла с гувернанткой, на меня все оборачивались.
— А если нос чешется?
— Тогда плохо, — вздохнула пациентка.
— Вернемся к твоим эскападам в библиотеку. Это тогда в тебя развилась тяга к сочинительству?
— Да. Вот только романы зачастую описывали нашу современную жизнь, а мне хотелось... ну не знаю... чего-нибудь иного. Обычно я фантазировала перед сном. Меня отсылали спать ровно в восемь. Гувернантка еще проверяла, чтобы я спала непременно на спине и с руками поверх одеяла. Но сразу заснуть не удавалось. Я рассматривала занавески, на которые причудливыми пятнами ложились тени листвы, и представляла, что это какие-то другие листья, и другие деревья, да и вообще мир за моим окном уже не тот, что прежде. Порою мне казалось, будто на внутренней стороне моих век выгравированы карты иных миров — стоит только закрыть глаза, и они предстают предо мною. Как-то так все получилось.
— Понятно, — хмыкнула Берта. — А теперь скажи, как скоро тетушка наигралась в благотворительность?
— Ой, ну ты опять за старое!
— Она в конце концов к тебе охладела, не так ли?
— Да, но...
— Когда?
— Через год. Это потому что я не оправдала ее надежд, — опечалилась Маванви. — Она же не знала, что я окажусь такой бестолочью. С тех пор тетя с дядей со мной почти не разговаривали. Хотя когда приходили гости, меня иногда звали в гостиную, чтобы я сыграла что-нибудь. Но со временем тетушка начала злиться, если гости меня хвалили...
— Держу пари, ты и в шестнадцать носила коротенькое платье.
— Д-да.
— Старая кошелка!
— Не говори так! Ей и сорока нет.
— Тем хуже.
— Не будем о моей тете, пожалуйста.
— Воля твоя. Расскажи, откуда взялись вампиры.
— Как-то раз мне попался роман про одну вампиршу — тоже в нашей библиотеке стянула. Прочитала его запоем и просто влюбилась в эту тему. Вампиры ведь такие загадочные, такие прекрасные, такие...
