Непобедимая и легендарная (Балтийский фактор 2)

Обратный путь прошёл без происшествий. На "Стокгольме" нас ждал Анри Гильбо с целым портфелем материалов из Бюро Мартенса. Я ознакомился с ними на пути в Гётеборг. Там было много откровенного мусора, но имелись и весьма интересные предложения.

Но самое главное достижение французского коминтерновца находилось не в портфеле, а в одном из трюмов: грузовики, трактора и целый набор прицепных сельскохозяйственных машин различного назначения.

В пути я дочитал книгу. Без словаря! Сойдя на берег в Гётеборге, мы пересекли всю Швецию, пересаживаясь с одного поезда на другой, и, наконец, добрались до Торнео. Там я переоделся в своё, прицепил к поясу деревянную кобуру с маузером и впервые за долгое время почувствовал себя уверено. Напряжение, в котором все эти дни находилась нервная система, схлынуло безвозвратно. Теперь я снова был собой — командармом Михаилом Степановичем Свечниковым.

До Гельсингфорса мы добирались обычным поездом. Там я распрощался с Куусиненом, которому надо было отчитаться о поездке перед Маннером — единственным, кто был посвящён в истинную цель поездки члена его правительства. А мы с Анри полетели в Петроград. О том, чтобы задержаться на несколько часов, чтобы заскочить домой, я даже не задумывался. Не время сейчас для этого. Слишком важная информация содержалась в моей голове. И её вместе с головой, естественно, нужно было безотлагательно доставить в Москву. Поэтому единственное, что мы с Гильбо смогли сделать на Комендантском аэродроме, пока военлёт заправлял самолёт, это размять затёкшие от долго сидения ноги.

В Москву мы прилетели поздним вечером, когда уже смеркалось. Ожидавший на аэродроме автомобиль сразу же отвёз нас в Кремль. Там из гаража нас провели в кабинет к Ленину. Оказалось, что он ждал нас не один.

Кроме Владимира Ильича, в его кабинете присутствовал Сталин. Загорелый и посвежевший, он показался мне даже немного помолодевшим. Перед нашим приходом вожди о чём-то спорили, но спокойно, не повышая голоса и без каких-либо признаков раздражения.

Поздоровавшись, я передал Ленину презент от Вудро Вильсона, объяснив, что американский президент не стал писать автограф из конспиративных соображений.

— Это как раз понятно, — сказал Владимир Ильич, рассматривая книгу. — Тут важен сам факт жеста Вильсона. Он подразумевает, что ваша миссия оказалась успешной, и вы смогли договориться. О подробностях расскажете позже, а сейчас мы послушаем товарища Гильбо.

Анри передал Ленину портфель с материалами Бюро Мартенса и отдельно — техническую документацию на привезённые из Америки машины. Потом, не упоминая имён, рассказал о своей поездке. Я отлично понимал, что эта предосторожность была вызвана моим присутствием — законы конспиративной работы не позволяют разглашать такую информацию при тех, кто не имеет к ней непосредственного отношения. Даже в тех случаях, когда этот человек пользуется особым доверием. Поэтому не обижался.

Когда Гильбо закончил доклад и ответил на вопросы, возникшие у Ленина по некоторым позициям, его отпустили, чтобы, в свою очередь, не грузить ненужными ему фактами. Теперь наступила моя очередь. Я подробно рассказал об обеих наших встречах с Вудро Вильсоном и достигнутых на них договорённостях. В том числе о том, что уверил американского президента в отсутствии у нас планов на поддержку революционного движения в САСШ.

— Это вы правильно сделали, — одобрил мою инициативу Ленин. — Нет у них там пока революционной ситуации. И за Мурманск с Архангельском отдельная благодарность. Уходят оттуда интервенты. Разведка докладывает, что уже вовсю идёт посадка на корабли. А вот то, что вы предприняли по польскому вопросу, может вам аукнуться в самое ближайшее время. Что вы на меня так смотрите? Не знаете, что инициатива наказуема? Вы эту кашу заварили — вам и расхлёбывать!

Ленин говорил подчёркнуто строго, но его глаза смеялись, так лучась собирающимися к их уголкам морщинками. Потом пояснил свои слова:

— Дело в том, что от пана Падеревского поступило предложение о начале переговоров. И в свете изложенного вами, я считаю вполне логичным поручить вам возглавить нашу делегацию. Уже под своей настоящей фамилией.

— Владимир Ильич, ну какой из меня дипломат? — постарался я отбояриться от неожиданного назначения. — Я военный человек до мозга костей, почитай, всю жизнь провёл в армии. Дипломатические экивоки — это не моё!

— Вы, Михаил Степанович, очень хороший дипломат, что доказывает в первую очередь ваша парижская миссия. Я очень сомневаюсь, что кто-нибудь другой смог бы добиться на вашем месте большего. Так что дерзайте. Посидите с Иосифом Виссарионовичем, покумекаете, где будет удобнее провести линию разграничения. И вперёд. А в помощь вам мы дадим кого-нибудь из наркомата Иностранных Дел.

— Может быть, целесообразно включить в число переговорщиков Мясникова и Пятакова? — спросил я у Ленина. — Всё-таки юридически это территории их республик. Без них решать вопросы разграничения как-то не комильфо.

— Верно мыслите, Михаил Степанович, обязательно включим, — согласился с моим предложением Владимир Ильич. — Я завтра вызову обоих в Москву и обо всём договорюсь с ними.

— А как же моя Первая ударная армия? — задал я главный из интересующих меня вопросов.

— Никуда она от вас не денется, — вступил в разговор Сталин. — С учётом изменившейся обстановки мы будем передислоцировать её на Восток. Чтобы разделаться с последним оставшимся у нас серьёзным противником — адмиралом Колчаком. Но дело это не быстрое. Мне докладывали, что ваша армия понесла внушительные потери в битве за Ростов-на-Дону и нуждается в доукомплектовании личным составом, вооружениями и техникой. С учётом передислокации на это потребуется не меньше месяца. Так что успеете ещё покомандовать. А с промежуточными задачами вполне справятся Михаил Васильевич Фрунзе, который примет командование Восточным фронтом, товарищ Будённый и ваш начальник штаба Лазаревич. Очень, кстати, перспективный товарищ. Мы с ним в Закавказье неплохо сработались.

— И вот ещё, — продолжил Сталин после небольшой паузы. — По результатам южной кампании вы все представлены к орденам Красного Знамени.

— Служу трудовому народу! — воскликнул я, вскочив на ноги.

— Садитесь, Михаил Степанович, мы ещё не закончили. Есть у вас какие-нибудь вопросы?

— Есть личный вопрос, товарищ Сталин. Вы обещали после взятия Ростова-на-Дону отпустить меня в станицу Усть-Медведицкую, чтобы навестить мать.

— Раз обещал, значит, отпущу. Недели вам хватит? С учётом дороги, разумеется.

— Хватит, товарищ Сталин. Когда можно вылетать?

— Утром полетите. Самолёт до Царицына мы вам выделим, а дальше уже сами на месте разберётесь. Заодно отвезёте Фрунзе ордена. Он сейчас как раз в Царицыне пребывает. Через неделю быть здесь, уточним позиции и полетите в Брест. Всё понятно?

— Так точно, товарищ Сталин.

— Ещё вопросы?

— Кому сдать документы, остатки валюты и камни?

— У вас ещё камни остались? — удивился Ленин. — На что же вы там больше двух недель жили?

— Нам одного камня хватило.

— Экономили? Это похвально. А чем занимались? В Лувр хоть сходили?

— Никак нет, Владимир Ильич, в Лувр так и не выбрались. Как-нибудь в следующий раз. На Эйфелевой башне побывали, на Париж сверху посмотрели, вдоль Сены прогулялись. А так, в основном в отеле сидели. Я, кстати, вильсоновскую книжку прочитал.

— Так она же на английском?!

— Пришлось выучить язык для такого случая. И в полном соответствии с вашими рекомендациями.

— Молодец! Это ещё один повод для привлечения вас в качестве переговорщика. С поляками ведь наверняка явится кто-нибудь из англичан. Может быть, даже и не один. В этом случае знание языка точно пригодится. Всё, идите отдыхать. Камешки, валюту и документы отдайте Лидии Александровне, она знает, что с ними делать.

.

Михаил Степанович Свечников, член Реввоенсовета Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, комиссар по военным делам Северной области, командующий Первой ударной армией особого назначения

Утром я буквально на полчаса заскочил в наркомат по Военным и морским делам, накоротке переговорил с Бонч-Бруевичем и Подвойским, получил некоторую сумму на расходы, выданную мне в качестве премии, забрал саквояж с орденами и приказами для Фрунзе.

Потом поехал на аэродром, располагавшийся на Ходынском поле. По дороге попросил шофёра заехать на Сухаревскую площадь, чтобы купить подарок для матери. Тот предупредил меня, что это место не просто злачное, но и насквозь криминальное, поэтому там надо постоянно быть настороже. А вещи оставить в машине. Со вторым я согласился — руки в таких случаях желательно иметь свободными. А по поводу подстерегающих там опасностей высказался в том ключе, что на фронте сталкивался и не с такими.

Оказалось, что на фронте они и в самом деле другие. Ну нет там, к примеру, беспризорников, так и норовящих залезть к тебе в карман или тянущих ручонки к кобуре с маузером. И это было ещё во всех смыслах меньшее зло. Взрослые экземпляры на рынке наличествовали намного более опасные. Воры, бандиты, душегубы и прочие лихоимцы. Не все, конечно. Большинство продавцов, покупателей и праздных гуляк производили вполне приличное впечатление. Некоторые — только на первый взгляд. Я тоже был не промах и умел обращаться с подобной публикой. На рожон не лез, но и спуску не давал. Два ордена Красного Знамени на груди (третий пока ещё находился в саквояже) и деревянная кобура с маузером на боку этому изрядно способствовали.

Поэтому обошлось без эксцессов. Тем более, что подарок я присмотрел быстро — почти новую персидскую шаль, декорированную длинной бахромой. Разбитная тётка, у которой я её сторговал, утверждала, что шаль выткана вручную из шерсти и пуха кашмирских коз. Так это на самом деле или нет, оставалось только гадать, но впечатление шаль производила шикарное.

Без потерь выбравшись из толкучки, я направился к ожидавшему меня авто. Увязавшихся следом двух подозрительных личностей отогнал взглядом, внезапно повернувшись и красноречиво положив руку на кобуру с маузером. До аэродрома мы доехали без каких-либо происшествий.

Самолёт меня уже ждал, и спустя десять минут мы вылетели в Арзамас. Там заправились, немножко отдохнули и полетели в Царицын. Добрались мы туда засветло, но к тому времени, когда я нашёл Фрунзе, уже стемнело. Поздоровавшись, я передал Михаилу Васильевичу саквояж с приказами и орденами. После этого объяснил, что в его распоряжение пока не поступаю. Сначала направляюсь к матери в станицу Усть-Медведицкую, потом возвращаюсь в Москву, а оттуда направляюсь в Брест — договариваться с поляками. Так что моя командировка затянется ещё минимум на пару недель.

— Куда уезжал, не скажешь? — задал риторический вопрос командующий фронтом.

— Извини, тёзка, даже намекнуть не имею права. Но съездил успешно, вожди оказались настолько довольными, что дали новое задание — возглавить нашу делегацию на переговорах с Польшей. Но об этом тоже лучше не распространяться. Для всех остальных — я лечу в Москву.

— Понятно, но до утра ещё много времени. Сейчас я созову всех причастных, доведу до них новые приказы, организуем награждение и обмоем ордена. А утром я выделю тебе один из твоих же бронекатеров для поездки к матери. Повезло, что они уже вернулись от Ростова-на-Дону, но пока не загружены на платформы. Тут по Дону примерно двести девяносто километров, так что спустя одиннадцать часов будете на месте.

— С учётом того, что пойдём против течения, получится не меньше двенадцати. Но меня такой расклад вполне устраивает.

— К матери на сколько дней планируешь?

— Дня на три, не больше. Мне на всё про всё выделили неделю. Один день уже прошёл, пока сюда добирался. Завтра затрачу на дорогу ещё один. И два дня на обратный путь.

— Тогда пусть бронекатер ждёт тебя в Усть-Медведицкой и потом привезёт обратно.

— Я, собственно, так и планировал.

Когда все приглашённые собрались (я с удивлением увидел среди опытных командиров Володю Трибуца, совсем ещё мальчишку, в прошлом году отобранному мной в десантники флотилии бронекатеров), Фрунзе провёл торжественное награждение орденами Красного Знамени (у меня это был уже третий), зачитал привезённые мной приказы и собственные вытекающие из их содержания распоряжения.

Потом, чтобы "обмыть" награды, прямо в салоне штабного вагона командующего фронтом организовали спонтанный сабантуй. Как говорится, без чинов и званий. С шутками и прибаутками. Половина из которых адресовалась моей бритой наголо голове. Народ интересовался: успел ли я за время отсутствия переболеть тифом или проспорил кому-то из москвичей свои волосы и вынужден был постричься "под Котовского"? Больше всех при этом веселился сам Григорий Иванович. Нас даже пересадили, чтобы оба лысых черепа оказались по соседству. Потом кто-то заявил, что буду счастливым, так как сижу между двух Ивановичей — с другой стороны от меня оказался Нестор Иванович Махно. С ним мы немного поспорили о формировании крестьянских хозяйств на Украине. Нестор утверждал, что земля должна быть в свободном пользовании крестьянских масс, а я доказывал ему, что эти массы надо организовать в коллективные хозяйства, чтобы для обработки земли можно было использовать сельскохозяйственные машины. Анархо-коммунист отвечал, что сначала надо дать селу эти машины, а потом под них уже и организовываться. На этом мы с ним, в конце концов, и сошлись.

В общем, хорошо расслабились. Но в меру. Пьяных не было. Когда мероприятие закончилось, мы с Булацелем, Лазаревичем и Будённым прошли в мой штабной вагон, чтобы обсудить планы по передислокации армии на Восточный фронт. Если у моего корпуса проблем с этим не было, то Будённому нужно было озаботиться формированием дополнительно к имеющимся ещё более чем двух десятков эшелонов. Я поинтересовался у Семёна Михайловича:

— Сколько казаков имеется в составе вашего корпуса?

— Около трети, — немного подумав, прикинул Будённый. — А чем вызван ваш интерес?

— Я утром еду к себе на родину в станицу Усть-Медведицкую. Могу провести там агитацию. Возьмёте пополнение?

— Конечно, возьму! У меня сейчас большой недокомплект личного состава. В Ростове-на-Дону и Новочеркасске я его частично восполнил, но этого явно недостаточно. Если пришлёте пару сотен, буду этому рад.

Потом я обратился к своим комдивам:

— Вы постепенно начинаете передислоцировать свои дивизии поближе к Сибири. Первую в Симбирск, а вторую в Самару. В процессе этого по очереди съездите в Петроград за пополнением. Сроку вам на это всё две недели. К концу июля дивизии должны быть полностью укомплектованы и боеготовы. Авиаполк тоже перегоняйте в Самару, только Кроуна мне тут оставьте. Я после возвращения из Усть-Медведицкой полечу с ним в Москву. И "Заамурец" пока не трогайте. Флотилию бронекатеров грузите на платформы и перевозите на Волгу. Они потом, когда дождутся десятый, своим ходом пойдут в Нижний Новгород. Летающие лодки пусть пока остаются на Каспийском море. В Сибири они нам вряд ли понадобятся.