Непобедимая и легендарная (Балтийский фактор 2)

Обратный путь прошёл без происшествий. На "Стокгольме" нас ждал Анри Гильбо с целым портфелем материалов из Бюро Мартенса. Я ознакомился с ними на пути в Гётеборг. Там было много откровенного мусора, но имелись и весьма интересные предложения. А самое главное находилось в одном из трюмов: грузовики, трактора и целый набор прицепных сельскохозяйственных машин различного назначения.

В пути я дочитал книгу. Без словаря! Сойдя на берег в Гётеборге, мы пересекли всю Швецию, пересаживаясь с одного поезда на другой, и, наконец, добрались до Торнео. Там я переоделся в своё, прицепил к поясу деревянную кобуру с маузером и впервые за долгое время почувствовал себя вполне уверено. Напряжение, в котором все эти дни находилась нервная система, схлынуло безвозвратно. Теперь я снова был собой — командармом Михаилом Степановичем Свечниковым.

До Гельсингфорса мы добирались обычным поездом. Там я распрощался с Куусиненом, которому надо было отчитаться о поездке перед Маннером — единственным, кто был посвящён в истинную цель поездки члена его правительства. А мы с Анри полетели в Петроград. О том, чтобы задержаться на несколько часов, чтобы заскочить домой, я даже не задумывался. Не время сейчас для этого. Слишком важная информация содержалась в моей голове. И её вместе с головой, естественно, нужно было безотлагательно доставить в Москву. Поэтому единственное, что мы с Гильбо смогли сделать на Комендантском аэродроме, пока военлёт заправлял самолёт, это размять затёкшие от долго сидения ноги.

В Москву мы прилетели поздним вечером, когда уже смеркалось. Ожидавший на аэродроме автомобиль сразу же отвёз нас в Кремль. Там из гаража нас провели в кабинет к Ленину. Оказалось, что он ждал нас не один.

Кроме Владимира Ильича, в его кабинете присутствовал Сталин. Загорелый и посвежевший, он показался мне даже немного помолодевшим. Перед нашим приходом вожди о чём-то спорили, но спокойно, не повышая голоса и без каких-либо признаков раздражения.

Поздоровавшись, я передал Ленину презент от Вудро Вильсона, объяснив, что американский президент не стал писать автограф из конспиративных соображений.

— Это как раз понятно, — сказал Владимир Ильич, рассматривая книгу. — Тут важен сам факт жеста Вильсона. Он подразумевает, что ваша миссия оказалась успешной, и вы смогли договориться. О подробностях расскажете позже, а сейчас мы послушаем товарища Гильбо.

Анри передал Ленину портфель с материалами Бюро Мартенса и отдельно — техническую документацию на привезённые из Америки машины. Потом, не упоминая имён, рассказал о своей поездке. Я отлично понимал, что эта предосторожность была вызвана моим присутствием — законы конспиративной работы не позволяют разглашать такую информацию при тех, кто не имеет к ней непосредственного отношения. Даже в тех случаях, когда этот человек пользуется особым доверием. Поэтому не обижался.

Когда Гильбо закончил доклад и ответил на вопросы, возникшие у Ленина по некоторым позициям, его отпустили, чтобы, в свою очередь, не грузить ненужными ему фактами. Теперь наступила моя очередь. Я подробно рассказал об обеих наших встречах с Вудро Вильсоном и достигнутых на них договорённостях. В том числе о том, что уверил американского президента в отсутствии у нас планов на поддержку революционного движения в САСШ.

— Это вы правильно сделали, — одобрил мою инициативу Ленин. — Нет у них там пока революционной ситуации. И за Мурманск с Архангельском отдельная благодарность. Уходят оттуда интервенты. Разведка докладывает, что уже вовсю идёт посадка на корабли. А вот то, что вы предприняли по польскому вопросу, может вам аукнуться в самое ближайшее время. Что вы на меня так смотрите? Не знаете, что инициатива наказуема? Вы эту кашу заварили — вам и расхлёбывать!

Ленин говорил подчёркнуто строго, но его глаза смеялись, так лучась собирающимися к их уголкам морщинками. Потом пояснил свои слова:

— Дело в том, что от пана Падеревского поступило предложение о начале переговоров. И в свете изложенного вами, я считаю вполне логичным поручить вам возглавить нашу делегацию. Уже под своей настоящей фамилией.

— Владимир Ильич, ну какой из меня дипломат? — постарался я отбояриться от неожиданного назначения. — Я военный человек до мозга костей, почитай, всю жизнь провёл в армии. Дипломатические экивоки — это не моё!

— Вы, Михаил Степанович, очень хороший дипломат, что доказывает в первую очередь ваша парижская миссия. Я очень сомневаюсь, что кто-нибудь другой смог бы добиться на вашем месте большего. Так что дерзайте. Посидите с Иосифом Виссарионовичем, покумекаете, где будет удобнее провести линию разграничения. И вперёд. А в помощь вам мы дадим кого-нибудь из наркомата Иностранных Дел.

— Может быть, целесообразно включить в число переговорщиков Мясникова и Пятакова? — спросил я у Ленина. — Всё-таки юридически это территории их республик. Без них решать вопросы разграничения как-то не комильфо.

— Верно мыслите, Михаил Степанович, обязательно включим, — согласился с моим предложением Владимир Ильич. — Я завтра вызову обоих в Москву и обо всём договорюсь с ними.

— А как же моя Первая ударная армия? — задал я главный из интересующих меня вопросов.

— Никуда она от вас не денется, — вступил в разговор Сталин. — С учётом изменившейся обстановки мы будем передислоцировать её на Восток. Чтобы разделаться с последним оставшимся у нас серьёзным противником — адмиралом Колчаком. Но дело это не быстрое. Мне докладывали, что она понесла внушительные потери в битве за Ростов-на-Дону и нуждается в доукомплектовании личным составом, вооружениями и техникой. На это, с учётом передислокации потребуется не меньше месяца. Так что успеете ещё покомандовать. А с промежуточными задачами вполне справятся Михаил Васильевич Фрунзе, который примет командование Восточным фронтом, товарищ Будённый и ваш начальник штаба Лазаревич. Очень, кстати, перспективный товарищ. Мы с ним в Закавказье неплохо сработались.

— И вот ещё, — продолжил Сталин после небольшой паузы. — По результатам южной кампании вы все представлены к орденам Красного Знамени.

— Служу трудовому народу! — воскликнул я, вскочив на ноги.

— Садитесь, Михаил Степанович, мы ещё не закончили. Есть у вас какие-нибудь вопросы?

— Есть личный вопрос, товарищ Сталин. Вы обещали после взятия Ростова-на-Дону отпустить меня в станицу Усть-Медведицкую, чтобы навестить мать.

— Раз обещал, значит, отпущу. Недели вам хватит? С учётом дороги, разумеется.

— Хватит, товарищ Сталин. Когда можно вылетать?

— Утром полетите. Самолёт до Царицына мы вам выделим, а дальше уже сами на месте разберётесь. Заодно отвезёте Фрунзе ордена. Он сейчас как раз в Царицыне пребывает. Через неделю быть здесь, уточним позиции и полетите в Брест. Всё понятно?

— Так точно, товарищ Сталин.

— Ещё вопросы?

— Кому сдать документы, остатки валюты и камни?

— У вас ещё камни остались? — удивился Ленин. — На что же вы там больше двух недель жили?

— Нам одного камня хватило.

— Экономили? Это похвально. А чем занимались? В Лувр хоть сходили?

— Никак нет, Владимир Ильич, в Лувр так и не выбрались. Как-нибудь в следующий раз. На Эйфелевой башне побывали, на Париж сверху посмотрели, вдоль Сены прогулялись. А так, в основном в отеле сидели. Я, кстати, вильсоновскую книжку прочитал.

— Так она же на английском?!

— Пришлось выучить язык для такого случая. И в полном соответствии с вашими рекомендациями.

— Молодец! Это ещё один повод для привлечения вас в качестве переговорщика. С поляками ведь наверняка явится кто-нибудь из англичан. Может быть, даже и не один. В этом случае знание языка точно пригодится. Всё, идите отдыхать. Камешки, валюту и документы отдайте Лидии Александровне, она знает, что с ними делать.

Продолжение следует.

191