Князь Барбашин 4

— Скажи, князь, — смотря прямо в глаза аристократу, спросил гость, — а в чём твоя выгода? Денег за тот кусок скал, как ты говоришь, плачено немало, причём вовсе не государевых денег, а значит, зачем-то они тебе нужны.

— Ну, Владимир Никитич, слыхал ведь, что многие знания — многие печали. Иль вложиться желаешь?

Тут Тараканов крепко задумался. Он ещё не видел те земли, и не представлял, что с них можно взять, но зато он хорошо знал князя и понимал, что просто так тот деньгами не швыряется, хотя многим его траты и кажутся глупыми. Но он-то помнил давний разговор, про то, что не все вклады быстро окупаются, а те, кто гонится только за быстрой прибылью, не способны создать что-то, что простоит и после его смерти.

— Так прежде чем вкладываться, знать надобно, во что и как, — осторожно проговорил он.

— Разумеется, — усмехнулся князь. И тут же стал вновь серьёзен. — Но есть в этом деле то, о чём договориться мы можем уже сейчас.

Вот и пришло время делового предложения, понял купец. И так оно и оказалось. По словам князя, острова те были бедны. Даже не так, они были нищие и всё, что в них было хорошего, это их положение. А потому надобно сделать так, чтобы ведал теми островами не воевода царский, что приезжать будет в своё воеводство, как в опалу, а Корабельный приказ. На Москве многим княжеские нововведения не по нраву, так пусть порадуются, что пустую землицу ему подкинули.

Тараканов, слушая князя, согласно кивал головой. Свою выгоду от предстоящего решения он услыхал и она, надо сказать, была вполне приемлемой. Коль острова и вправду так бедны, устроить всё можно будет не напрягаясь. Но по привычке отвечал уклончиво, вызывая у князя понимающую усмешку.

Однако прибыв на место, дьяк быстро осознал, что острова и впрямь оказались той ещё дырой. Гористые вершины, поросшие невысоким лесом, постоянные ветра и каменистые поля, огороженные каменными оградками. Привольно себя чувствовали тут только овцы, да перелётные птицы. Впрочем, окрестные воды оказались фантастически богаты рыбой. Особенно по лету, когда к островам подходили косяки сельди, за которыми шли бургундские флотилии. Это зрелище Владимир Никитич наблюдал сам. И своим практичным купеческим умом вдруг понял, что солить да возить сельдь можно ведь и самим.

В ином прошлом-будущем он, как и другие новогородские купцы только мечтал присоединиться к богатому сконскому лову, но дальше желаний дело так и не пошло. Впрочем, как и в этой реальности, где Кристиан Второй так же лишился датской короны. Однако сейчас он понял, что, опираясь на эти самые Шетландские острова, можно было замахнуться на куда более прибыльный промысел. И вряд ли князь этого не понимал. И теперь его слова, сказанные в Москве, заиграли новыми красками.

Конечно, вести свои дела Таракановы приучились при любой власти, но, положа руку на сердце, стоило признать, что лучше, когда власть понимает твои чаяния, а то и сама поддерживает твои начинания. Так что, вернувшись в Москву, дьяк, ни толики не сомневаясь, обсказал государю всё так, что тот с лёгкостью повесил новообретённые острова на Корабельный приказ, мол, пусть с них себе средства и зарабатывает, всё казне легче станет. Чем несказанно порадовал противников князя Андрея, ведавших, что пестуемый им флот, это чёрная дыра, высасывающая финансы в любом количестве, какое ему не дай. И всё равно денег постоянно не хватало, ни тех, что выделялись из казны, ни тех, что получалось собрать с волостей, отданных Приказу для содержания. Так что Шетланды, судя по докладу комиссии, будут для него настоящим чемоданом без ручки: и нести неудобно, и бросить нельзя (землица-то царская). В общем, противники Барбашина искренне поверили, что подложили тому изрядную пилюлю. И были не так чтобы далеки от реальности, особенно в первые годы.

И только ближайшие сторонники князя посчитали иначе. Но прошёл не один год, прежде чем они смогли увидеть это воочию. Зато братья Таракановы и тут оказались не в накладе. Их рыболовные карбасы стали одними из первых, кто начал сельдяной промысел возле новообретённых островов. Благо технология зябрения уже не была достоянием одних только голландцев. В результате вкусная рыба серебристым ручейком потекла на русский рынок, минуя иноземных посредников, а на пиршественных столах знати со временем появились новые, невиданные до того угощения: селёдка с лучком и зелёным горошком и селёдка под шубой.

Но не это главное! В пиковый момент вендско-бургундского противостояния Таракановым удалось втиснуться на ёмкий рынок ганзейского города Гамбург, который из-за действий ганзейских же каперов неожиданно остался почти без рыбы. А ведь сельдь потреблял не только сам город, но и германские земли, лежавшие ниже по течению Эльбы. С учётом же того нестроения, что устроили в империи протестанты и католики, рыба (любая, а не только селёдка) стала для имперских городов настоящим фактором выживания. А для гамбуржцев — золотой жилой. Так что пока у Шетландских островов и на Доггер-банке полыхали сражения и гибли рыбаки, Таракановы тишком да ползком смогли втиснуться в ряды тех, кто поставлял на рынок товар, пользующийся большим и устойчивым спросом, сумев таким образом откусить свой кусок пирога, за который собирались впоследствии упорно бороться. Ведь в то, что бургундцы смиряться с новым положением дел не верил никто. Маленькая Голландия очень зависела от сельдяного промысла, потому что богатство этой страны "уменьшилось бы в треть, ежели бы у неё отняли торговлю рыбой". Но и ограничиваться одним русским рынком Таракановы не собирались. Рынок этот был чересчур конкурентен, конечен и, главное, практически безденежен. Не смотря на приток товаров и серебра, а также денежную реформу, монетизация русского рынка шла ни шатко, ни валко. Европейцы же платили серебром, либо дорогим товаром. Да и просто отдавать своё Таракановы не любили...

* * *

*

В новый, 1529 год, Канадское владение Русско-Американской компании входило с большими надеждами. Поля, очищенные от леса и корней (что потребовало просто титанических усилий), дали обильные урожаи маиса, тыквы и бобовых; приток колонистов нарастал с каждым годом, позволяя обживать окрестные территории не только возле самих городов, но и уходя в нетронутые лесные чащобы на сутки пути; торговля, не смотря на противостояние с союзом алгонкинов, абенаков и других недружественных племён, тоже развивалась, ведь железный нож или топор пришёлся весьма ко двору в хозяйстве аборигенов, и они были готовы покупать их, даже рискуя рассорится с теми, кто решил воевать с пришельцами из-за Большой воды. Единственно перед колониями стояла большая проблема с хлебом, ибо рожь и пшеницу местная земля родила не очень, а возить их из Руси стоило больших денег. Нужны были более близкие места запашки, и они даже уже нашлись.

После возвращения "Юноны" и "Авось" Донат и Афанасий решили обратить на остров, которому оставили имя, начертанное ещё князем Барбашиным, более пристальное внимание. Манхэттен должен был стать не только их житницей, но и опорным пунктом для дальнейшей экспансии на материк. А потому уже вторая экспедиция взяла с собой большую партию переселенцев, которые ударным трудом возвели на острове полноценный городок, окружённый деревянной стеной. Так родились Новоколмагоры — южный форпост русских владений в Америке.

А ещё через год их посетила очередная экспедиция "Юноны" и "Авось", достигшая, наконец, Вест-Индии и установившая первые связи с тамошними испанцами. О полноценной торговле речи, разумеется, пока не шло, ведь вся торговля американских владений Испании была замкнута на Севилью, но контрабанду-то ведь ещё никто не отменял. А поскольку у обоих участников имелись товары необходимые друг другу, то вопрос взаимовыгодной торговли упирался только в вопрос времени.

Впрочем, главной задачей экспедиции было всё же найти для северных колоний соль. Дело в том, что Андрей, ещё будучи Олегом, в своё время увлекаясь Карибским регионом (начитавшись Блона, Сабатини, Паласио и прочих авторов пиратской романтики, доступных в Союзе), много знал о том регионе. Много, но поверхностно. Так, он ведал, что легкодоступная соль имелась на Багамских островах, где в начале 18 века расцвела и быстро исчезла пиратская республика Нассау. Но где конкретно добывали на островах соль, этого он не знал. А Багамские острова занимали огромный район океана. Да ещё и часто посещались испанцами, что охотились на местных жителей, превращая обитаемые земли в необитаемые. Так что капитанам "Юноны" и "Авось" предстояло много работы. Но соль колониям была очень нужна. Местные индейцы, конечно, её добывали, но не в тех количествах, что требовалось растущим поселениям. Особенно в виду последних событий на Винланде.

Всю предыдущую зиму микмакские вожди усиленно готовились к праведной войне с беотуками. А летом, с приходом торгового каравана, русские союзники смогли централизовано перебросить их войско на Винланд, и теперь там уже который месяц шла страшная резня, в которой железные топоры микмаков имели куда больше преимуществ, чем каменные беотуков. Причём доставалось от этой драки и европейцам, что рисковали высаживаться на берег для засолки или копчения рыбы. В общем, всё говорило о том, что в этот раз беотуки будут отброшены на Лабрадор лет на двести раньше, чем в иной истории. А потому русские крепко задумались о собственной базе на рыбном острове.

Для этой цели, промышлявшие под испанским флагом французских рыбаков балтийские шхуны, стали кроме поиска добычи заодно присматриваться и к берегам. И в один яркий солнечный день им удалось не только найти подходящее место, но и в очередной раз перечеркнуть историю.

А всё потому, что затоваренные в Ла-Рошели солью рыбацкие суда оказались довольно ценным призом в колониях. И чтобы защитить свои вложения, французские арматоры стали нанимать охрану для них. Именно поэтому в сезон 1528 года возле Ньюфаундленда и появился некий бретонец по имени Жак Картье.

Довольно быстро сообразив, что тут к чему, этот деятельный человек тоже решил, что французам в этих водах необходима своя база, опираясь на которую рыболовство бы получило дополнительный стимул. А потому, устроив охоту на охотников, он, кроме этого занялся ещё и поиском подходящего места. И, словно в насмешку Истории, и в этот раз "открыл" и присоединил к Франции необитаемый остров Сен-Пьер. Но вот дальше ему повезло не так сильно. Осматривая безлюдный остров, он словно забыл про угрозу с моря и в результате этой беспечности его корабль, стоявший на якоре, был атакован "испанским" капером и легко взят на абордаж, после чего вся команда и сам Картье были безжалостно истреблены воинственными индейцами, что составляли большую часть чужих абордажных команд. Так пресеклась жизнь человека, который в иной реальности открыл миру Канаду, а Франции позволил войти в состав колониальных держав. На этот раз у него не было даже могилы, ибо победители просто побросали все трупы в море.

А вот якорная стоянка, открытая им, пришлась по душе новым хозяевам. Так что в новом, 1529 году, решением Совета компании было решено ставить там острог и причалы.

Но не только успешная колонизация была поводом для радости. Начала приносить свои дивиденды и политика обращения с аборигенами.

Сумев привить от оспы молодого и горячего Канассатего и ему лично преданных воинов, барбашинцы тем самым поспособствовали, чтобы грянувшую эпидемию они пережили куда легче, чем остальные сородичи. Причём не понадобилось даже никаких одеял. Оспа обрушилась на поселения как бич божий, но поживой её стали лишь те из колонистов, кто прибыл совсем недавно и ещё не прошёл через вариоляцию. Впрочем, болезнь унесла и несколько человек из тех, кого вроде бы и привили. Но того страшного опустошения, что творила эпидемия раньше, уже не случилось. Колония перенесла её практически безболезненно. А вот индейцам досталось по самое не хочу. В пламени болезни сгорели не только простые соплеменники, но и мудрый вождь Аххисенейдей и его возможный сменщик, Доннаконна. Исчез, практически, и весь Совет женщин племени, ведь старых людей болезнь косила особенно зло.

И тогда Канассатего, поняв, что лучшего момента уже не будет, просто взял и объявил себя сахемом, минуя весь процесс выбора. Племя стояло на грани уничтожения и выжившие хорошо понимали это. А потому они просто промолчали на подобное попрание древних традиций, надеясь вернуть всё потом, когда жизнь вновь наладится. Воистину история учит, что она ничему людей не учит! А новый вождь не остановился только на этом. Реформы управления пошли одна за другой. Отныне право войны и мира решал только ближний круг вождя, женщины больше не выбирали сахема единолично, а других вождей и вовсе с этого момента назначал сам сахем. Ну и владельцами земли и имущества теперь становились все члены племени, независимо от пола. Конечно, многие вопросы существования всё так же будут выноситься на большой совет племени, где у женщин оставалось право голоса, но раздел добычи и участь пленных теперь полностью переходила в руки военного вождя.

Нельзя сказать, что новыми веяниями были довольны все, вот только сопротивляться нововведениям было некому. Сильнейшие бойцы пошли за молодым вождём, а те, кто решил пассивно бороться, просто откочевали от предавших традиции, вот только прожили недолго на этом свете. И нет, новый сахем вовсе не пошёл мстить. Зачем? За него это сделали соседи, что давно хотели согнать ирокезов с их земли.

Да, ослабленная болезнью Стадаконна продолжала воевать с соседями, отстаивая своё право жить. И это заставляло Канассатего всё плотнее сближаться с соседями, пришедшими из-за Большой воды. Зато имея таких союзников ирокезы, даже ослабев, смогли изменить свою судьбу. Отбив нападение, они сами перешли в наступление, перенеся основную тяжесть войны на земли противника. Одна за другой пали перед ними три ближайших деревни и в долгой войне наступил, наконец, небольшой перерыв. Сахемы алгонкинов и абенаков собрались на совет, который ни к чему так и не привёл. Возросшая мощь ирокезов пугала племена, которые в ином варианте истории смогли объединится и вытеснить своих врагов обратно к Большим озёрам. Однако повторить этот трюк в новых реальностях они уже не могли. Их оружие ещё могло пробить кожано-деревянные доспехи ирокезов, но вот защитить собственное тело от железного топора или стрел их доспехи были уже не в состоянии. И даже отсидеться за частоколом в деревне не было никакой возможности. Белые люди из-за Большой воды дали ирокезам свои грохочущие чудовища, что просто разносили хлипкие стены. Так что совет решил на время зарыть топор войны, чтобы залечить раны и собраться с силами.

Мир, предложенный им, был благосклонно принят и ирокезами, и русскими. Оттого и царило веселье в Барбашинске, ведь набеги на их деревеньки пусть и на время, но прекратятся, что позволит полноценно освоить те "вымороченные" земли, что достались русским от союзников после разгрома чужих племён. Да и торговля тоже расширится. Уже сейчас в Барбашинск приходили торговцы из-за Падающей воды, готовые скупать их железные орудия. А толи ещё будет впереди!