— Правда. Пойдем лучше, еще порисуем.
— Пойдем!
* * *
Джон Хоул стоит на крыльце и курит трубку. Он делает это каждый день — с тех пор, как построил этот дом. Дождь закончился, но небо по-прежнему затянуто плотными тучами. Полковник возвращается ни с чем.
— Связи нет.
— Долго еще ждать?
— Не знаю. Зависит от погоды.
— Жаль. Гьер Натан, каково это — разговаривать с мертвецом?
— Так себе.
Полковник достает кисет с табаком, встает рядом. Он не может объяснить, почему на них с Дитрихом так давит это место. Точно так же, Джон Хоул не может объяснить, каково это — быть мертвым.
День тянется серо и размерено, хоть и начался иначе, чем прошлый. Дитрих с Джинни возятся с рисунками. Из парня получился бы отличный отец — угораздило же его пойти в армию...
— Дядя Дитрих, а другие Охотники, они какие?
— Разные. Некоторые серьезные и мрачные, как он, — майор невежливо тыкает пальцем в сторону полковника Северогорского. — Другие — совсем не такие. У меня есть с собой несколько портретов, если хочешь, можешь посмотреть. Я часто рисую друзей, хоть им и не показываю...
— А почему не показываешь?
— Н-ну...
— Просто дядя Дитрих очень стеснительный! — насмешливый голос полковника заставляет молодого майора покраснеть.
* * *
Когда семья садится обедать, офицеры привычно отговариваются делами и идут в уже знакомую таверну. Сандра Хоул неплохо готовит, но... Есть это не хочется. На сей раз они заказывают выпить чего-то крепкого: тупая усталость накапливается, и с ней все сложнее бороться. Майор Нилмер ловит себя на мысли, что начинает немного понимать этих людей: если посторонним приходится тяжело, то им самим, должно быть, куда хуже...
— В этот раз мы пытались рисовать предметы и растения. Изменений нет.
— Это немыслимо, — полковник вычищает трубку, забивает снова. — Получается, что Джинни просто придумывает жизнь своих родителей.
— Скорее, эта жизнь — их отражение в ее разуме, в памяти...
— В памяти... Постой. Что ты сказал?!
Майор Нилмерн слово в слово повторяет предыдущие несколько фраз, удивленно смотрит на командира. Тот одним глотком допивает стакан, решительно встает из-за стола.
— В чем дело?
— Есть идея. Возвращаемся, — полковник быстрым шагом направляется к выходу.
— Это может сработать, но... Нат, это бесчеловечно! — майор остановился на середине улицы.
— Мы не Люди. К тому же... разве оставить все как есть — лучше? — полковник Северогорский внимательно заглянул ему в глаза.
— Нет, — майор опустил голову. — Ты прав. Я все сделаю... Если не получится, станет еще хуже.
— Пока ты будешь рисовать, я поговорю с Хоулом. Должно получиться.
* * *
Приготовления закончены через час после ужина. Еще несколько минут — и дороги назад не будет.
— Джон и Сандра поняли инструкцию?
— Они мертвецы, но не слабоумные. Пойдем: незачем тянуть.
— Да, пора.
Майор Нилмерн бросил прощальный взгляд на комнату. Чернильные пятна на столе, бережно сложенное снаряжение, потрескавшаяся краска на стенах. Как знать, при каких обстоятельствах они вернутся сюда в следующий раз?
— Не стой столбом, пошли, — полковник Северогорский слегка подтолкнул замешкавшегося майора.
Вся семья в сборе. Чета Хоулов пристально смотрит на подошедших Охотников: к обычному равнодушию в глазах теперь примешано ожидание. Джинни беспокойно вертится на стуле. Может, что-то предчувствует, может, ей всего лишь скучно вот так сидеть...
— Смотри сюда, Джинни, — майор Нилмерн протягивает девочке рисунок. — Что ты здесь видишь?
— Это... Откуда ты взял эту гадость?! — Джинни возмущенно оттолкнула бумагу. — Мой папа хороший, он никогда бы не стал так делать!
На скупой черно-белой картинке Джон Хоул тростью избивает свою жену.
— Смотри внимательно. Я сам это видел, несколько дней назад.
— Нет! Это не правда, ты всё придумал! Зачем ты врешь, дядя Дитрих?!
— Я не вру. Скажите ей, Джон.
Конечно, вру, мы все тебе врём. Это не могло стать правдой, пока ты даже не думала о такой возможности. Но теперь, рисунок и мои слова привнесли сомнения. Не стоит так доверять незнакомым Охотникам, Джинни. Простишь ли ты нас когда-нибудь? Вряд ли. И не надо. Важнее другое: хватит ли этих сомнений, для того, чтобы...
— Это п-правда. Я часто б-бью Сандру.
Джон Хоул говорит. Тяжело, запинаясь — но говорит. Получается!
— Я не верю!! Папа...
Теперь — последний штрих.
— Покажите, как Вы это делаете, — полковник Северогорский ободряюще кивает Хоулу.
Джон Хоул медленно встает, берет трость. Неуверенно, будто неохотно наносит первый удар.
— Папа, что ты делаешь?!
Второй дается ему уже проще. Потом третий, четвертый...
— Да, дочка, все так, как ты видишь, — окровавленные губы Сандры Хоул складываются в удовлетворенную улыбку. — Я уже привыкла.
— Папа, остановись!! Мама!!!
Джинни хочет броситься к ним, но не может вырваться из крепкой хватки майора Нилмерна. Измятый рисунок падает на пол.
— Пусти меня! Папа, остановись, пожалуйста!!
— Смотри и запоминай, Джинни, — Джон Хоул снова заносит трость.
— Нет!! Это все неправда!! Ты не мой папа!! Вы не мои родители! НЕПРАВДА!!!
Воздух вокруг заполняется криком, мелко вибрирует. Рвутся невидимые струны. В какой-то момент становится почти невозможно дышать.
* * *
Застонали старые доски. Полковник Северогорский прикрыл голову руками, но дом не рушился. Он просто исчезал, таял, как снег, как серая предрассветная дымка. Пропали разноцветные занавески, обнажив давно выбитые окна. Скатерть пожелтела, покрылась пылью. Через прорехи в потолке и крыше проглянуло небо.
— Натан, проверь, теперь точно всё? — майор Нилмерн бережно положил девочку на доски, еще минуту назад казавшиеся диваном. Она была цела, но без сознания. Ты вырастешь хорошим магом, Джинни. Ты никогда не простишь нас. Но когда-нибудь поймешь.
Полковник наклонился к Джону и Сандре Хоул. В застывших глазах читалось что-то похожее на благодарность. Привиделось?
— Да. Мертвее некуда, — он сорвал со стола скатерть и укрыл ей оба тела. — Снотворное не забыл?
— Не забыл, — майор поднес к пухлым детским губам бутыль с сонным снадобьем. Синеватые струйки побежали по бледной коже. — Я не знаю, что ей сказать, когда она очнется.
Полковник Натаниэль Северогорский подошел к окну, выглянул во двор. Снаружи пахло сыростью.
— Я тоже.
— Все прошло по плану: разрушив представления Джинни о своих родителях, мы уничтожили ее магию. Но как ты догадался о такой возможности?
— Когда ты сказал об "отражении в памяти", — полковник провел ладонью по осколку стекла, стирая пыль. — Картину можно бросить под дождем, разорвать, сжечь. Зеркало можно только разбить.
Белокурая девочка тихо плакала во сне.
(c) Инструктор Кэт aka katyarra, сентябрь 2012
26
Аруй Т. Не просить у Синеглазой 22k Оценка:9.82*7 "Рассказ" Фэнтези, Сказки
Осторожно, чтобы не скрипнуло, Арви прикрыла дверь и сошла с крыльца. Оглянулась на дом — лиловые портьеры в окне спальни не дрогнули. Было тихо, только на соседней улице шуршала метла дворника. Арви надеялась не встретить никого по пути, но из-за мусорных ящиков около рынка вынырнула тощая оборванная фигурка.
— Тетенька, дай на хлебушек! — обиженно, будто заранее ждал отказа, проканючил мальчишка. На чумазом лице нелепо, как нашитые на половую тряпку стеклянные пуговицы, сверкали глаза — синие, точно васильки. Невозможный, нечеловеческий цвет... а впрочем, таких уже полгорода стало. Больше, чем больных ворсянкой.
— Какая я тебе «тетенька», парень? — Арви возмущенно дернула плечом. Обычно нищие называли ее «девушкой» или «красавицей». — Иди работай. Или воруй, но хоть что-то делай сам.
Она попыталась припомнить, не встречала ли мальчишку раньше. Какими тогда были его глаза, каким — он сам, и что забрала у него Синеглазая в обмен на жизнь? Упрямство, трудолюбие, гордость, авантюрную жилку? Нет, не вспоминалось... Арви поспешно скрылась от василькового взгляда попрошайки в переулок. И дальше — задворками, грязными улочками, горбатыми мостиками над сточными канавами — вниз, под кручу, где в каменную стену врос полудом-полупещера. Там, на отшибе, жил Делеон, прозванный серым лекарем, а еще — крысиным доктором.
Арви с детства наслушалась о нем жуткой полуправды. Будто бы, к примеру, Делеон однажды пришил голову крысы на спину ее товарки. Несчастный гибрид около недели метался по клетке, не в силах определиться, какая голова первой сунет нос в кормушку, пока не сдох. Еще одну крысу серый лекарь выпотрошил заживо, избавился от мяса и костей, остальное бросил в стакан. Кишки, сердце и прочие потроха плавали в густом прозрачном растворе, голова висела сверху на веревочке, и все вместе жило, ело и гадило несколько дней... Ужасно? Вот только рассказал эту историю бывший рабочий, которому раздробило руку прессом. Фабричный доктор немедленно схватился за скальпель — резать, и парень удрал от него к Делеону. Тот сумел восстановить пальцы — конечно, не полностью, но рукой можно было держать ложку и застегивать пуговицы. А крысы... Те, кто осуждал Делеона, сами рассыпали отраву по углам и расставляли мышеловки. Серый лекарь их пугал не столько жестокостью, сколько необычностью своих опытов.
Когда в городе началась эпидемия ворсянки, молва первым делом обвинила крысиного доктора. Будто бы доигрался тот со своими голохвостыми питомцами, взял и превратил одну из их болячек в человеческую. Но когда люди узнали, что Делеон и сам заразился, причем не в числе первых, а недавно — злоба поутихла. В конце концов, по заслугам он уже получил, даже если был виноват. А скоро появилась и новая тема для слухов.
Однажды с утра к воротам города подошла незнакомка. На первый взгляд, ничего в ней особенного не было, только глаза неестественно синие. Но женщина заявила, что может покончить с эпидемией.
Гостье, конечно, не поверили. Как она могла раздобыть лекарство от ворсянки, если раньше об этой пакости нигде не слышали? Даже Делеону до сих пор не удалось ничего придумать. Но Синеглазая развеяла сомнения легко и просто: подозвала нищего больного мальчишку, дала монетку, выманила за ворота — и что там делала с ним, никто не видел, а попрошайка ничего внятного не смог припомнить. По голове, сказал, погладила, в глаза посмотрела... И все. Но через минуту, когда незнакомка за руку привела оборванца назад, он выглядел абсолютно здоровым. Позже несколько лекарей осмотрели ребенка, и каждый подтвердил — от заразы не осталось и следа. Только глаза мальчишки сделались удивительно синими, но видели не хуже прежних, а странный цвет ни попрошайку, ни докторов не беспокоил. Да что там глаза, даже целиком, от пяток до макушки синим и то лучше было бы сделаться, чем умирать от ворсянки. Наблюдать, как собственная кожа, а потом и мясо разделяется на волокна, расплетается, как недовязанный носок, соскочивший со спиц... Поначалу даже почти не больно.
Синеглазая всех удивила — за спасение города ничего не попросила для себя лично. Только чтобы ей дали комнату для приема больных и позволяли остаться с каждым наедине на несколько минут. За день она согласна была принять не больше десяти человек, и городские власти составили список.
Арви долго держалась и начала надеяться, что не заразится, зато ее муж, Ингерт, подхватил ворсянку за неделю до того, как Синеглазая пришла в город. И хотя побежал вписываться в очередь, как только узнал о гостье — пока ждал, болезнь от первой, почти незаметной «штопки» под коленом успела дойти до второй стадии. Еще немного, Ингерта сочли бы безнадежным. Арви думала в те дни только о том, чтобы успеть, и почти не обращала внимания на слухи о тех, кого исцелила Синеглазая.
Говорили в основном о хорошем. Необычная гостья одаряла каждого, кто просил о помощи, не только здоровьем и яркими васильковыми глазами, но и стойкостью к заразе. Ни один из тех, кого она вылечила, не подцепил ворсянку снова. Кое-кому доставалось и нечто вроде приза — муж одной булочницы, которого трезвым несколько лет не видели, капли в рот не брал с того дня, как побывал у Синеглазой. А беспутный сынок известного банкира остепенился, женился на спокойной, достойной девушке и начал помогать отцу в делах.
Однако расползались и другие вести, мутные и холодные, как тени на дне реки. Будто бы Синеглазая не за просто так людей спасает, а забирает у каждого главную страсть, его самую яркую черточку. Кому нечего терять, вот как тому пьянчуге-булочнику, тем так даже неплохо... Впрочем, и остальным не приходилось выбирать, иного-то лекарства так и не нашли.
Когда до Ингерта добралась очередь, он уже с трудом ходил — ворсянка серьезно потрепала ноги, особенно правую. Взять костыль или палку Арви мужу не дала:
— Я сама тебя доведу, — заявила она.
Спорить Ингерт не стал, зная, что бесполезно, если речь супруги начинается со слов «я сама». Так что перед Синеглазой они предстали вдвоем. Незнакомка ничем не впечатлила Арви с первого взгляда — женщина как женщина, не считая цвета глаз. Они выглядели чужими на простом и, пожалуй, некрасивом лице. Высокий лоб и темные косы, венцом уложенные вокруг головы, придавали Синеглазой немного величия, но не изящества — как и фигура, подтянутая и стройная, но негибкая. Будь Арви ревнивой, как дикая кошка, и то не побоялась бы оставить мужа наедине с этой особой. Марионетка в кукольном театре, изображающая королеву — вот кого напоминала пришелица.
Испугалась Арви позже, когда ощутила запах, исходящий от Синеглазой. Словно подарочная циновка — из разноцветной соломки, он сплетался из пары десятков ароматов, и только немногие были знакомыми. Мята, гроза, мерзлая рыба, свежий снег... Необычного было больше, и смесь эта рождала впечатление, абсолютно чужое всему обжитому, теплому, привычному и домашнему. Так, наверное, могло бы пахнуть из окна в другой мир.
— Оставьте нас наедине, — попросила целительница.
Метаться было поздно. Арви шагнула за дверь, отчетливо понимая, что теряет мужа — такого, каким его знала. И что сама, как бы дальше ни сложилась ее судьба, никогда не попросит о помощи Синеглазую.
То, чего боялась Арви, случилось — Ингерт изменился. Исчез вместе со светло-карими глазами тот игривый кошачий взгляд, которым он когда-то смотрел на жену. Если Синеглазая действительно забирала у человека в обмен на жизнь основную страсть, Арви могла гордиться: для Ингерта, получается, главной когда-то была любовь к ней... Нет, он и после исцеления не стал относиться к жене пренебрежительно или грубо — просто ушел в себя, говорил только по делу и делал только необходимое. Был повод надеяться, что это временно. Ингерт и после излечения сильно хромал, восстановить изуродованную ногу полностью Синеглазая не смогла. С таким неудобством, наверное, не до шуток и веселья, хотя бы пока не свыкнешься... Вот только молодая жена не обманывала себя — даже в самые тяжелые дни болезни муж относился к ней и вел себя иначе.
