Среди тех, кто больше всего пострадал в Галиции от политики, проводимой оккупационной администрацией, были евреи. Шпиономания, охватившая русскую армию и общество после первых поражений на германском фронте, привела к тому, что военные стали видеть в евреях серьезную угрозу безопасности и выступали за то, чтобы евреев Галиции и Буковины как можно скорее объявили подданными Российской империи и депортировали из здешних мест. Но поскольку правительство отказалось включать регион в состав империи немедленно, военное командование запретило все передвижения евреев в зоне у линии фронта — чем положило конец еврейской торговле в этих краях и подорвало основу экономического благосостояния еврейских местечек. Русскую армию снабжали плохо, и она, пополняя запасы провианта, прибегала к реквизициям и даже грабежу. Евреи в списке пострадавших стояли первыми. Имущество тех, кто уехал до прихода русской армии, подлежало конфискации, это касалось и австрийцев, и поляков.
Россия пыталась разыграть национальную карту в борьбе с Германией и Австро-Венгрией, но ее политика по-прежнему была полна противоречий. В случае с Галицией две политические инициативы вступили в прямой конфликт: одна обещала поддержать национальные устремления поляков, а другая рассматривала Галицию как исконно русскую землю. Полякам обещали воссоединение польской этнической территории и их собственное государство, к которому присоединятся территории, бывшие под властью Австро-Венгрии. “Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром Русского Царя, — гласило воззвание великого князя Николая Николаевича к полякам накануне русского вторжения в Австрию и Восточную Пруссию. — Под скипетром этим воссоединится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении”8. Русские власти в Галиции пытались показать, что не бросают слов на ветер, и кое-где остались даже суды, бывшие под контролем поляков. Администрация, сперва закрывшая все польские школы в Галиции, поневоле снова их открыла и разрешила учить как на русском, так и на польском.
Русофилы чувствовали себя преданными. Им не разрешали занимать должности в оккупационной администрации: часто на эти посты ставили чиновников из империи, не знавших местных реалий. Кроме того, вероломные поляки теперь стали союзниками, а к “русскому народу” Галиции снова относились как к гражданам второго сорта.
Беспокойство русофилов разделяли их союзники в русском националистическом лагере, они открыто говорили об этом с думской трибуны. Депутаты от правых и националистических партий рассматривали оккупацию Галиции сквозь призму русского национального проекта — и выступали против всего, что не соответствовало их видению: произошло воссоединение русских земель после тысячелетней борьбы с враждебным Западом в лице немцев, австрийцев и поляков. Российские либералы, и в первую очередь кадеты, напротив, приветствовали терпимое отношение государственных чиновников к полякам Галиции и Буковины. По украинскому вопросу они разделились — как и до войны.
Петр Струве считал, что подавление национального украинского движения в Галиции положило конец украинофильству в российской части Украины. Павел Милюков не согласился с однопартийцем и дал ему совет: изучить украинское движение в Галиции и прочесть работы о кооперативах среди украинского крестьянства. Такие явления нельзя было устранить с помощью военной оккупации. Кроме того, Милюков представил в центральный комитет своей партии резолюцию, в которой содержалось требование “прекращения антигосударственной системы обрусения оккупированной области, восстановления закрытых национальных учреждений и точного соблюдения личных и имущественных прав населения”9. Резолюция не была принята. Некоторые исследователи считают, что Милюков внес эту резолюцию, чтобы успокоить своих сторонников-украинофилов и союзников по партии. Если так, то план не удался.
В любом случае украинские активисты в Российской империи мало что могли сделать с наступлением русских националистов в Галиции. Они ушли в оборону, изо всех сил пытаясь доказать свою лояльность империи, а их враги, лагерь русских националистов, в этой лояльности сомневались и изображали украинское движение порождением немецко-польско-еврейского заговора. Русские националисты считали австрийскую Галицию центром украинского движения. Еще задолго до войны русские националисты в Киеве предостерегали, что Украина может отмежеваться от России и присоединиться к Австро-Венгрии. А когда война началась, власти отреагировали на беспокойство и паранойю русского националистического лагеря, запретив украиноязычные издания, ту же киевскую газету “Рада”, и начав преследовать украинские организации и общественных деятелей. У последних, которых власти называли “мазепинцами”, было не так много возможностей высказать свое мнение широкой публике.
Символом участи украинского движения по обе стороны русско-австрийской границы в начале Великой войны стала судьба Михаила Грушевского. Он был одним из лидеров украинцев в Галиции, а русские националисты считали его своим главным противником. Австрийские власти, подозревавшие его в прорусских настроениях (он никогда не отказывался от русского гражданства), в самом начале боевых действий велели ему уехать на запад, подальше от линии фронта. В Вене, где он провел некоторое время, Грушевский находился под наблюдением полиции и покинул Австрию через несколько дней после того, как был отдан приказ о его аресте. В ноябре 1914 года Грушевский прибыл в Киев — и его арестовала русская полиция, обвинив в проавстрийских симпатиях. “Доказательство” его предполагаемой вины нашлось в багаже: им стала брошюра на украинском языке “Как царь обманывает народ”. Но это была простая формальность: ордер на арест Грушевского был выдан вскоре после взятия Львова. В руки властей попали совместные фотоснимки Грушевского и украинских активистов, которые, по сведениям русской полиции, работали на правительство Австрии против России.
Полицейские чины посчитали Грушевского предводителем галицких “мазепинцев” и думали, как сослать его в Сибирь. Только вмешательство российской либеральной интеллигенции, в том числе таких разных деятелей, как Алексей Шахматов, соавтор записки Академии наук об украинском языке, упоминавшейся выше, и Петр Струве, либеральный оппонент украинофилов, заставило правительство изменить свое мнение. Вместо Сибири Грушевского сослали в Симбирск: потом ходила шутка, что его сторонники дописали к слову “Сибирь” несколько букв. Город стоял на Волге, ближе к Москве, но все же далеко от Украины. По сути, заставили замолчать не только Грушевского, но и все украинское движение, после чего правительство и его “истинно русские” сторонники получили полную свободу для реализации своей программы национального строительства в прежних имперских рубежах и за их пределами.
В марте 1915 года, когда Грушевский пребывал в симбирской ссылке, император Николай II собирался посетить недавно покоренную Галицию: 9 марта пал Перемышль, и царь имел возможность погреться в лучах боевой славы. Это был бы не первый его визит на передовую, но монарх впервые собирался выйти за старую границу империи, что вызвало беспокойство у его охраны. Против намерения приехать в Галицию выступило и военное командование во главе с великим князем Николаем Николаевичем — военные не были уверены, что смогут удержать недавно завоеванные территории, и присутствие царя на земле, которую пресса уже окрестила русской, могло заставить их думать прежде всего о политике, а не о войне, — а им еще предстояла трудная летняя кампания 1915 года, и они об этом знали.
Но Николай II настоял на своем, его охрана и военные смирились. В плане освещения визита в печати это был блестящий маневр императора, намного менее популярного в армии, чем великий князь Николай Николаевич. Русская националистическая пресса назвала приезд Николая II на “древнюю русскую землю” победой не только русского оружия, но и русской национальной идеи. Желая проверить оккупационную администрацию и войска в Галиции, царь посетил Львов, Перемышль и Броды. Это произошло в начале апреля, во время пасхальных недель, когда император традиционно демонстрировал свою близость к народу и обменивался пасхальными яйцами (и христосовался) с офицерами, рядовыми и матросами подразделений, прикомандированных ко двору. Он дарил им фарфоровые яйца — конечно, не работы Фаберже, которые делались для членов императорской семьи, но все же большую роскошь по меркам того времени, а от них принимал в дар вареные, крашенные в красный цвет. Теперь такая же традиция появилась в русских войсках в Галиции, расширяя сакральное пространство империи на запад.
В поездке Николай II чувствовал себя так свободно, будто путешествовал внутри империи. “Чем дальше, тем местность становилась красивее. Вид селений и жителей сильно напоминал Малороссию”10, — пишет император в дневнике. Посетив Львов, он отметил: “Город производит очень хорошее впечатление, напоминает в небольшом виде Варшаву, но с русским населением на улицах”11. Во Львове Николая II приветствовал не только граф Бобринский, генерал-губернатор Галиции, но и архиепископ Евлогий, главный православный иерарх в этих краях.
Накануне визита Евлогий получил от великого князя Николая Николаевича просьбу не затрагивать в приветственном слове к царю никаких политических вопросов. Тот воспротивился. “Как же это можно, чтобы речь была короткой?.. Разве можно тут обойти политику? Разве не могу я, например, сказать: «Ты вступаешь сюда как державный хозяин этой земли?» — спросил он протопресвитера, передавшего просьбу. «Я думаю, — ответил протопресвитер, — что нельзя так сказать, так как война еще не кончена и никому, кроме Бога, не известно, будет ли наш государь хозяином этой земли»”12.
Евлогий не последовал совету великого князя. “Ваше Императорское Величество, — сказал он, обращаясь к царю, прибывшему во Львов. — Вы первый ступили на ту древнерусскую землю, вотчину древних русских князей — Романа и Даниила, на которую не ступал ни один русский монарх. Из этой подъяремной, многострадальной Руси, откуда слышались вековые воздыхания и стоны, теперь несется к Вам восторженная осанна”13.
Николай II был тронут приветственной речью. Впечатлил его и прием, оказанный местными русофилами. На обеде у генерал-губернатора группа православных прихожан Евлогия прорвалась через периметр охраны, выставленный вокруг здания, и появилась на площади у особняка с иконами и хоругвями, распевая “Боже, Царя храни!” Николай II обратился к собравшимся с балкона — как делал это на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге в августе 1914 года. Он поблагодарил всех за сердечный прием и завершил свое краткое выступление словами, дорогими сердцу Евлогия и других русских националистов: “Да будет единая, могучая, нераздельная Русь!”14 Сестра царя Ольга, находившаяся в городе с военным госпиталем, с теплотой вспоминала, как приняли ее брата во Львове. “В последний раз я ощутила ту таинственную связь, которая соединяла нашу семью с народом”15.
Визит Николая II в Галицию в 1915 году был запечатлен в кинохронике съемочной группой, а празднование в Галиции православной Пасхи стало темой картин и открыток. Это была высшая точка в долгой кампании русских националистов по собиранию земель бывшей Киевской Руси, по созданию большого русского народа, куда входили русские, украинцы и белорусы, и по объединению монархии, религии и нации на службе государству. Для того, кто 9 апреля 1915 года смотрел на Львов из резиденции генерал-губернатора, не было никаких сомнений в том, что Российской империи наконец удалось завершить долгий переход к национальному государству. Она не поддалась растущему этническому национализму, грозившему ее разделить, но приняла вызов и расширила свои границы, охватив все земли Руси.
Надежды и мечты русских “собирателей” разбились быстрее, чем успели возникнуть после побед над австро-венгерскими войсками. В мае 1915 года, всего через месяц после триумфального пребывания царя во Львове, немцы вывели свои дивизии на австрийский фронт и начали наступление на русские армии в Галиции, отбив у них Перемышль и Львов. К концу сентября русские войска потеряли большую часть Галиции, значительную часть Волыни, всю Польшу, запад Белоруссии и часть Прибалтики.
В августе 1915 года негодующий Николай II принял личное командование армией, желая поднять ее боевой дух, но и принимая на себя прямую ответственность за ведение войны. Неудачи на фронте продолжались, истощая экономику Российской империи и терпение народа. Летом 1915 года, вскоре после череды поражений русской армии в Галиции, русские националисты в Думе объединились с кадетами Милюкова и монархистами из Союза 17 октября и создали Прогрессивный блок. Совместно они начали требовать создания правительства, ответственного перед народом. Царь ответил отказом. Оставшиеся месяцы 1915-го и весь 1916-й, пока русская армия обескровливала себя и страну в позиционной войне с германским и австрийским противниками, царедворцы пребывали в постоянном конфликте с Думой.
В феврале 1917 года в столице уже не хватало продовольствия. Повсеместным явлением стали длинные очереди за хлебом и народные волнения, а в армии, которая отказалась подавлять восстания, начался мятеж. Социал-демократы и социалисты-революционеры создали Петроградский совет, который стал реальной властью в городе, оставив царское правительство не у дел. Предводители Думы сформировали собственное правительство, но не смогли ни успокоить массы, ни взять ситуацию под контроль и в конце концов сошлись на том, что спасти страну может только одно — отречение царя. Их поддержали генералы: они, как и депутаты Думы, и многие царедворцы, считали, что царь утратил связь с реальностью и превратился в марионетку в руках своей жены-немки Александры Федоровны, желавшей подписания мирного договора с Германией без участия Великобритании и Франции, союзников России по Антанте.
Генералы во главе с Михаилом Алексеевым, начальником штаба Верховного главнокомандующего, полагали, что подписание сепаратного мира не только нарушит союзнические обязательства России, но и приведет к распаду империи, так как значительная часть ее довоенной территории останется под контролем Германии. Их беспокоил и боевой дух армии, и вероятные восстания в тылу. Улицы бунтовали, в Петрограде вспыхнул солдатский мятеж. Военная верхушка осознала: Николай II должен уйти. Думские лидеры считали так же…
2 марта 1917 года Дума направила делегатов к Николаю, который находился на линии фронта. Им предстояла тяжкая миссия сообщить императору, что народ больше не желает видеть его на престоле. Миссию доверили Василию Шульгину и новоназначенному Думой министру армии и флота Александру Гучкову.
Николай II и его окружение, которых революционные события застали в ставке в белорусском Могилеве и которые отчаянно пытались вернуться в столицу по железной дороге через Псков, знали о предстоящем приезде думских посланников. Многие из близкого круга Николая II считали, что присутствие Шульгина — добрый знак и для царя, и для будущего монархии. Шульгин был известен как авторитетный идеолог русского национализма и преданный монархист, а монархия нуждалась в любой поддержке, на которую могла опереться.
