— Кузен?.... Ага, кажется, я тебя понимаю. Ты предлагаешь отправиться в этот монастырь самим?
— Да, именно это я и предлагаю!
— Но как?
— Просто, так же как это делала моя мама. Отправиться туда верхом, Эпаньи это примерно в трех днях пути на восток, если ехать через Амьен, Руа, и Нуайон. Уверена, мы доберемся туда без проблем. Наши трофейные лошади в монастырской конюшне, деньги у нас есть, оружие тоже. У нас даже почти полные мужские костюмы есть. Может разве что еще новые шляпы купить, дабы наши прически спрятать? Хотя моя мама спокойно путешествовала одна и в обычном женском платье.... Упросим аббатису отпустить нас на пару недель, съездим туда, и ты его увидишь. И вдруг он тебе понравится, и ты влюбишься?
— Скажешь, тоже, влюбишься. Смотри сама не влюбись! — весело ответила Матильда, которой моя идея пришлась по вкусу и мы стали готовиться к нашему первому путешествию.
Осталось дело за малым — уговорить нашу аббатису отпустить нас из школы немного раньше, самих и без родителей, всего на пару недель. Аббатиса посещает нашу школу каждую неделю, а иногда и дважды в неделю, вот к очередному такому посещению я сочинила спич, для убеждения аббатисы, приводя в пример мою маму. Аббатиса выслушала меня молча, не задала ни одного вопроса и коротко ответила:
— Я обдумаю вашу просьбу и сообщу вам свое решение.
Через неделю, когда аббатиса приехала в нашу школу в следующий раз, уже под вечер, перед самым отъездом она позвала нас и спросила:
— Так как, дамы, вы уже собрались в дорогу? Если да, то берите ваши вещи и садитесь в мою карету. Так и быть, привезу вас в Амьен, в монастырь, там возьмете ваших лошадей и утром отправитесь дальше.
— Спасибо!!! Мы быстро!!! — это все что я смогла сказать в ответ.
И так, рано утром 21 апреля 1636 года мы с Матильдой покинули стены монастыря, и началось мое первое самостоятельное путешествие. Почти самостоятельное, если быть до конца честной, все же я не одна, а с подругой. К полудню я поняла, насколько я была самонадеянной. Одно дело урок верховой езды, который длится от силы два часа, и совершенно другое — провести весь день в седле. Вечером, когда мы прибыли наконец в Руа, мы едва смогли сползти с наших коней, отдать их на попечение слугам в таверне, а самим завалиться спать, в комнате которую мы сняли с Матильдой на двоих. Все мое тело в виду отсутствия привычки к долгой верховой езде болело так сильно, что я даже не могла спуститься в общий зал таверны поужинать. Матильда чувствовала себя ничуть не лучше. Поэтому следующий день мы посвятили отдыху, и отправились далее только 23 апреля. В Нуайон мы прибыли тоже вечером и устроились в более приличной гостинице на рыночной площади. В этот день я чувствовала себя лучше, чем в первый день нашего путешествия, но мы все равно мы решили провести следующий день в Нуайоне. Утром 25 апреля, еще в гостинице переодевшись в мужское платье, как шевалье, мы отправились в школу для мальчиков монастыря бенедектинцев, куда мы и приехали вскоре после полудня.
Монах-привратник в этой школе не удивился нашему визиту, внимательно выслушал нас, затем поручил наших лошадей заботам других монахов, пригласил нас в кордегардию, и попросил подождать. Ждали мы примерно с полчаса, и наконец-то к нам пришли, но это был вовсе не Пьер, а пожилой монах! Меня это удивило. Монах этот спросил:
— Молодые люди, это вы хотели бы увидеть Пьера де Монглат?
— Да, это мы. Но где сам Пьер? Почему он не пришел? Неужели он что-то натворил и сейчас отбывает епитимию? И ему запрещено покидать школу? — с монахом разговаривала Матильда, я не вмешивалась и только слушала.
— Да, он действительно сотворил ужасное...
— Так что случилось, святой отец? И кто вы?
— Я приор этой школы. А Пьер сбежал, вот что случилось...
— И давно он сбежал, скажите на милость, святой отец?
— Да, почти год тому назад, еще прошлым летом. А вы почему им интересуетесь?
— Пьер наш кузен, правда, виделись мы давно, можно сказать еще в детстве, перед тем как родители отдали его в вашу школу. С тех пор мы все выросли и стали старше немного ...
— А мы точно про одного и того же Пьера говорим? — недоверчиво спросил монах.
— Давайте проверим, святой отец. Нашему кузену Пьеру сейчас должно быть семнадцать лет, он красивый, выше меня на голову, шатен с карими глазами, и у него уже растут усы. Про усы и рост это мне написали в письме его родители, сам-то я Пьера встречал очень давно, когда мы еще детьми были. Еще он носит перстень с родовым гербом, на гербе...
— Да, он такой, как вы говорите, молодой человек, так что это именно тот самый Пьер. А вот про его перстень я ничего не скажу. Мирское сие, монаха не касается. Да и носил он его не на пальце, а на шнурке на шее вместе с крестиком, и кажется ладанкой, так что перстень этот никто толком и не видел.
— Благодарю вас, святой отец, что уделили нам время. Мы поедем и отпишем родителям эту новость.
— Так его родители все знают, я им сам написал, когда это случилось. Амен, ступайте с миром, дети мои, и не грешите! А мне надо вернуться к своим обязанностям.
И забрав наших лошадей, мы покинули эту монастырскую школу. Матильду эта новость погрузила в мрачную меланхолию.
— Так вот почему его родители так легко согласились отложить свадьбу, на которой сами так настаивали... Они знали, что он пропал. И что теперь будем делать? — тоскливым голосом спросила Матильда.
— Думать... А для начала предлагаю продолжить наше путешествие, и направится в Суассон. В Суассоне я еще не бывала и до него ближе, чем возвращаться в Нуайон. Мы можем сегодня не успеть в Нуайон до закрытия городских ворот. В Суассоне отдохнуть денек-другой, поглазеть на тамошние достопримечательности и тогда уже возвращаться в нашу школу. Кстати, само бенедектинское аббатство, которому принадлежит сия школа, самое старое во Франции, ему уже тысяча лет и в нем короновали Пипина Короткого. Представляешь, какая древность? Вот погуляем по городу, посмотрим на эту древность, отдохнем. И может, что-то и придумаем.
Вечером в гостинице в Суассоне, после ужина Матильда, все еще пребывающая в мрачной меланхолии, потребовала большой кувшин вина, и мы выпили это вино вдвоем, запершись в нашей комнате. Я знала, что утром нам будет очень плохо, но и оставить подругу тосковать в одиночестве, я не могла. Впрочем, когда мы проснулись на следующий день, а это было уже далеко после полудня, голова у меня болела намного меньше, чем два года тому, когда мы напились в трапезной монастыря. Но про это я уже говорила. Мы провалялись весь день в кроватях и естественно, никуда в город не выходили, разве что глазели на рыночную площадь из окна нашей комнаты. Зато полностью прошла усталость от езды верхом. И когда я проснулась на третий день, я чувствовала себя бодрой и полной сил, готовой к продолжению путешествия. Я разбудила Матильду. Странно, что не состоявшаяся встреча с женихом, выбранным родителями и которого она никогда не видела, так сильно подействует на мою подругу. Не могу понять почему? Она что, убедила себя, что любит того, кого ни разу не видела? Ладно, убедила — не убедила. А просыпаться пора!
— Вставайте, мадмуазель, вас ждут великие дела! — с этими словами я растолкала подругу.
— Какие-какие дела? Ты это о чем? — Матильда изволила проснуться.
— Великие! Для начала наша традиционная гимнастика! Пропавший жених, которого ты никогда не видела, вовсе не повод запускать себя! Давай, давай, двигайся! Конечно комната в гостинице весьма тесная по сравнению со двором нашей школы, на котором мы занимаемся, но постояльцы гостиницы нас точно не поймут, если мы все это будем проделывать у них на глазах во дворе гостиницы. Несмотря на тесноту, я прекрасно размялась, да и моя подруга тоже.
— Я сейчас такая голодная, что могу сама съесть целого вепря! Да что там вепря! Целого быка!
— Да, да, двух, двух быков и двух вепрей! — я пошутила. Мы спустились на первый этаж, в общий зал гостиницы, позавтракали и отправились гулять по городу.
Во время прогулки, я пополнила свой походный альбом новыми рисунками, и как всегда, когда я рисую, меня посетила новая странная мысль:
— Матильда, ты так горюешь из-за того что не смогла увидеть жениха, которого тебе выбрали родители?
— Да, я уже смирилась с мыслью и о нем и о замужестве. Но почему ты спрашиваешь?
— Потому, что как мне кажется, ты его видела, и даже нашла его прехорошеньким.
— Ты это о чем????
— О ком, подруга, о ком. Я о Пьере! Помнишь того юного грабителя?
— Ты хочешь сказать что это был он ????
— Именно!!!
— Это невозможно!
— Но почему? Имя тоже, возраст тот же, шатен, кареглазый, высокий, сбежал из бенедектинского монастыря. Все совпадает!
— Нет, наверное... я не знаю, не знаю...
— Я тоже не знаю, но это легко проверить!
— Как???
— Вернемся в Амьен, спросим у нашей аббатисы, куда ее семья пристроила этого мальчишку, напишем письмо родителям, пусть они все вместе приедут и на него посмотрят. Родители обязаны узнать свое чадо, не так ли? Если этот мальчишка твой Пьер — ты пойдешь с ним под венец, а я буду танцевать на твоей свадьбе. И напишу ваш парадный портрет!
— Скажешь тоже, под венец... А если это не он?
— Еще проще! Пусть расторгнут твою помолвку, и мы поедем еще куда-нибудь путешествовать!
— Мари, ты гениально придумала! — Матильда обрадовалась, ее тоску и меланхолию как ветром сдуло, — Все, едем, едем в школу! Немедленно!
— Вот еще, немедленно! Куда торопиться-то? Вот завтра с утра и поедем. Или лучше послезавтра, я хочу еще тут погулять. Кто его знает, когда я в следующий раз смогу побывать в Суассоне...
— Нет, едем завтра же!
— Коль тебе так замуж невтерпеж... Договорились, завтра так завтра. А сейчас не мешай, я еще хочу рисовать.
В Амьен мы возвращались быстро, поэты сказали бы про мою подругу что-то вроде "Она летела на крыльях любви". Матильда не уставала от долгой езды верхом, и если бы не я, моя подруга, едва выехав из ворот Суассона, пустила бы коня в галоп и к вечеру загнала бы его насмерть. Но я ведь никуда не тороплюсь и путешествую для своего удовольствия, а какое удовольствие глотать дорожную пыль в безумной скачке? Так что ехали мы именно так, как я изначально и хотела — без спешки, то есть весь день, но нигде особо не задерживаясь и останавливаясь в городах только что бы переночевать.
Мы были уже почти возле самого Амьена — до города оставалось не больше четверти мили, а до захода солнца и закрытия ворот — еще пара часов. Справа от дороги начинался красивый луг, поднимающийся вверх по склону небольшого холма. И я решила немного размяться — все-таки весь день в седле не шутка, и немного порисовать. Вид с этого холма должен быть красивый. Повернув коня, я сказала:
— Матильда, ты как хочешь, а я тут немного задержусь. Разомнусь немного, порисую, и к закрытию городских ворот приеду в монастырь.
— Отлично, я с тобой! — неожиданно и с радостью согласилась подруга.
Мы поднялись на этот холм, с него действительно открывался чудесный вид. Я спешилась, и достала свой походный альбом. Матильда тоже спешилась, мечтательно сказала :
— Ух, красота то какая!
А затем дважды кувыркнулась на руках, колесом, при этом ее юбка взлетела как крылья! Затем моя подруга сняла с седла перевязь со шпагой, отцепила шпагу от перевязи и предложила:
— Мари, давай немного развлечемся!
— А давай, — и я отцепила от вьюка свою шпагу. И только я сделала это, как услышала строгий мужской голос:
— Шпаги в ножны, дамы! Шпаги в ножны!
Я обернулась и посмотрела — а кто же это нами командует? К нам галопом приближались семь всадников — шестеро жандармов городской стражи (об этом говорили гербы города на их одинаковых колетах) во главе каким-то шевалье, лет примерно сорока от роду, с красивым лицом, которого не портил даже шрам на подбородке, частично заросший узкой бородой.
Мне это не очень понравилось, поэтому я вновь села верхом на своего коня. Всадников всегда следует встречать как минимум на равных.
— Шпаги в ножны, мадмуазель! Вы же знаете — дуэли запрещены!
— Конечно мессир, мы это знаем! И как добрые подданные нашего короля мы чтим его эдикты. Мы вовсе не собирались дуэлировать! Мы хотели всего лишь немного размяться после целого дня проведенного в седле. Уверена, вы прекрасно понимаете каково это? А на счет "шпаги в ножны" — боюсь, что с этим могут быть сложности...
— Это почему же? — возмутился этот шевалье.
— Потому что невозможно вложить шпагу в ножны, если эта шпага еще не покинула эти самые ножны. Вот, смотрите сами... Да и вообще... Кто вы такой, чтобы я перед вами отчитывалась? — это я спросила таким тоном, каким моя мама и королева отдают приказы.
— Ох, простите мне мою поспешность, мадмуазель! Я про ножны — не заметил сие против солнца. И да, я виноват — я не представился. Исправляю свою оплошность. Я шевалье Жан-Поль де Ворж (de Vorge), капитан городской стражи Амьена.
— Рада знакомству, шевалье, — я вежливо кивнула, — Я виконтесса Мари де Ла Фер! И моя подруга, мадмуазель Матильда де Лонн (de Launne)!
— Очень приятно, сударыни, еще раз прошу простить мою поспешность! — Де Ворж спешился, и поклонился, — Ваша светлость, позвольте вопрос, граф де Ла Фер, известный так же как мушкетер Атос, он ваш родственник?
— Это мой отец.
Де Ворж поклонился еще раз, затем сказал:
— Ваша светлость, надеюсь, вас не затруднит передать вашему отцу мое глубочайшее почтение? Когда-то давно я имел честь скрестить с ним шпаги, а затем мы много раз сражались вместе с ним бок о бок в разных походах, в том числе под стенами мятежной Ла Рошели!
— Всенепременно, шевалье, всенепременно. Вот только как вы знаете, недавно началась новая война — на нас напали испанцы. Мой отец сейчас где-то в армии, так что я не знаю когда встречу его. Возможно, вы сами встретите его раньше меня.
— Да, теперь я понимаю, что рассказ о том, что прошлым летом две девушки расправились с шайкой Жака-Кутёрье (от слова "couteau" — "нож" по-французски) вовсе не досужий вымысел.
— И кто же такую историю вам рассказал?
— Последний разбойник из этой шайки, перед тем как мы его повесили. Он был тяжело ранен картечью, спрятался в кустах у дороги, но мои люди нашли и его самого, и его мертвых приятелей. Тогда мы сочли его слова бредом умирающего... Но сегодня, увидев вас, я теперь верю, что все так и было... Вы достойные дочери своих родителей, ваши семьи могут вами гордится! Я весьма признателен вам за помощь, сударыни. Но все, же постарайтесь избегать таких встреч.
— Что мы и делаем, причем с радостью. Вот и сегодня мы возвращаемся к себе, и поездка наша была более чем мирной и тихой.
— А куда вы ездили, если не секрет? И куда возвращаетесь?
— Вовсе не секрет, мы возвращаемся в нашу школу...
— А, это которая в монастыре урсулинок? Если все ученицы в вашей школе такие же, как вы, то я понимаю, почему многие более чем знатные семьи стремятся отдать в нее своих дочерей.... Ваша светлость, пожалуйста, будьте так любезны и передайте от меня поклон вашей аббатисе!
