Удушье

— Серьезно, — говорит она.

Теперь во рту у меня неприятный привкус, и я внимательно разглядываю ее губы: губы и мой поршень одинаковые раздуто-пурпурные. Спрашиваю:

— Ты ведь такой фигни не делала, правда?

Скрипит ручка двери, и мы оба бросаем на нее быстрый взгляд, чтобы убедиться, что та закрыта.

Это первый раз, до которого требует снизойти любая зависимость. Тот первый раз, с которым не сравнится никакой из последующих.

Нет ничего хуже, чем когда дверь открывает маленький ребенок. Следующее из худшего — когда какой-нибудь мужик распахивает дверь и не может ничего понять. Даже если ты пока один, когда дверь открывает ребенок, нужно быстрее скрестить ноги. Притвориться, будто это нечаянно. Взрослый парень может захлопнуть дверь с грохотом, может проорать:

— Закройся в следующий раз, п-придурок! — но, все равно, покраснеет только он.

Потом, хуже всего, продолжает Трэйси, это быть женщиной, которую "Кама Сутра" зовет "женщина-слониха". Особенно, если ты с тем, кого называют "мужчина-заяц".

Насчет животных — это они про размер гениталий.

Потом прибавляет:

— Я не имела в виду то, как оно прозвучало.

Не тот человек откроет дверь — и ты на всю неделю останешься в его кошмарах.

Лучшая защита для тебя — кто бы этого не сделал, кто бы ни открыл дверь и не увидел тебя, сидящего внутри, он всегда сочтет это за свою ошибку. За свою вину.

Вот я всегда считал. Вваливался к мужчинам и женщинам, сидящим на унитазе в самолетах, поездах, автобусах "Грейхаунд", или в таких вот крошечных одноместных туалетах-юнисекс "или/или" по ресторанам; открывал я дверь, обнаруживая сидящую внутри незнакомку, какую-нибудь блондинку со всевозможными голубыми глазами и зубами, с кольцом в пупке и на высоких каблуках; между колен у нее растянуты трусики-стринги, а все остальные вещи и лифчик сложены на полочке у раковины. Каждый раз, когда такое случалось, я раздумывал — какого хрена люди не в состоянии закрыть дверь?

Как будто что-то бывает случайно.

В странствиях ничего не бывает случайно.

Может статься, где-то в поезде, между домом и работой, вы откроете дверь туалета — и обнаружите там брюнетку, волосы у нее заколоты, и только длинные сережки дрожат вдоль белой шеи, и она просто сидит внутри, свалив на пол нижнюю половину шмоток. Блузка распахнута, а под ней ничего, кроме рук, обхвативших груди: ногти, губы и соски одного и того же оттенка, среднего между красным и коричневым. Ноги гладкие, как и шея, — гладкие, как машина, на которой можно нестись со скоростью двести миль в час; а волосы повсюду одного и того же темного оттенка, и она облизывает губы.

Вы захлопываете дверь со словами:

— Извиняюсь.

А она отзывается откуда-то из глубины:

— Не надо.

И по-прежнему не запирает дверь. Маленький значок по-прежнему гласит:

"Свободно".

Получалось так, что я летал туда-обратно с Восточного побережья в Лос-Анджелес, когда еще был в государственной программе подготовки врачей. Во время каникул между семестрами. Шесть раз я открывал дверь, а за ней оказывалась все та же рыжеволосая любительница йоги, обнаженная снизу до пояса, подтянувшая и скрестившая ноги на сиденье унитаза, полирующая ногти фосфорной полоской коробка спичек, словно пытаясь высечь из себя огонь, одетая в одну только шелковую блузку, узлом завязанную на груди, — и все шесть раз она смотрит вниз на розовую веснушчатую себя, обрамленную оранжевым дорожным ковриком, потом глаза цветом в точности как олово медленно поднимаются на меня, — и каждый раз она заявляет:

— Если не возражаешь, — говорит. — Здесь я.

Все шесть раз захлопываю дверь у нее под носом.

Все, что могу придумать сказать в ответ:

— Ты что, английского не знаешь?

Все шесть раз.

Все происходит меньше чем за минуту. На раздумья времени нет.

Но случается такое все чаще и чаще.

В каком-то другом перелете, может быть, на авиамаршруте между Лос-Анджелесом и Сиэтлом, вы откроете дверь, за которой окажется пляжный блондин, обхвативший парой загорелых рук большой фиолетовый поршень между ног: мистер Клевый отбрасывает с глаз спутанные волосы, направляет свой поршень, стиснутый и влажно блестящий внутри гладкой резинки, — направляет его прямо на тебя и предлагает:

— Эй, чувак, присоединяйся...

Доходит до того, что каждый раз ты идешь в сортир, и маленький значок гласит "свободно", — а внутри обязательно кто-то есть.

Еще одна женщина, погруженная в себя по две костяшки.

Очередной мужчина, у которого между большим и указательным пальцем танцуют его четыре дюйма, навострившиеся и готовые выбросить белых солдатиков.

Начинаешь раздумывать — что они такое подразумевают под словом "свободно".

Даже в пустом сортире — тебя встречает запах спермицидного мыла. Бумажные салфетки постоянно израсходованы до единой. Замечаешь отпечаток босой ступни на зеркале в туалете, на высоте в шесть футов от пола, у верхнего края зеркала, — маленький изогнутый отпечаток женской ступни, пять круглых пятнышек от пальцев; и думаешь — что здесь случилось?

Как в случае закодированных публичных объявлений, вальса "Дунайские волны" и сестры Фламинго, недоумеваешь — что происходит?

Думаешь — почему не сообщили нам?

Примечаешь след помады на стене, почти возле пола, и можно только гадать, что здесь творилось. Тут же засохшие белые полоски с момента последнего спуска, когда чей-то поршень выбросил белых солдатиков на пластиковый простенок.

В некоторых рейсах стены окажутся еще влажными наощупь, зеркало — запотевшим. Водосток раковины забит наглухо, засорен всеми оттенками коротких вьющихся волосин. На туалетной полочке, которая возле раковины, — ровная окружность от геля, контрацептивного геля и смазки, на том месте, куда кто-то клал противозачаточную диафрагму. В некоторых рейсах, там две или три безупречные окружности разных радиусов.

Все это внутренние обычаи длинных перелетов, через Тихий океан или через полюс. Прямые рейсы из Лос-Анджелеса в Париж. Или откуда угодно в Сидней.

В моем лос-анджелесском перелете номер семь, рыженькая любительница йоги хватает юбку с пола и торопится выйти за мной наружу. Еще застегивая позади змейку, преследует меня всю дорогу до моего сиденья и усаживается возле меня со словами:

— Если твоей целью было задеть мои чувства, то ты можешь давать уроки.

Прическа у нее — блестящая, в стиле мыльной оперы, а блузка уже застегнута спереди круто выгнутым изгибом со всеми делами, заколота большой драгоценной брошью.

Снова повторяешь:

— Извиняюсь.

По дороге на запад, где-то на северо-северо-западе от Атланты.

— Слушай, — объявляет она. — Я слишком много тружусь, чтобы сносить такое дерьмо. Тебе ясно?

Говоришь:

— Простите.

— Я в пути три недели каждого месяца, — продолжает она. — Я плачу за дом, который никогда не вижу... За футбольный лагерь для моих детей... Одна только плата за папин дом престарелых — уже куча денег. Разве я хоть чего-то не заслуживаю? Выгляжу я нормально. Самое меньшее, что ты мог бы сделать — это не хлопать дверью у меня под носом.

На полном серьезе, так и говорит.

Она склоняется, чтобы сунуть голову между мной и журналом, который я притворяюсь, будто читаю.

— Только не делай вид, что не понял, — говорит. — Секс — ни для кого не тайна.

А я отзываюсь:

— Секс?

А она прикрывает рукой рот и усаживается обратно.

Говорит:

— О Боже, извини меня, пожалуйста. Мне просто казалось... — и тянется нажать кнопочку вызова стюардессы.

Мимо проходит человек из обслуживания, и рыженькая заказывает два двойных бурбона.

Говорю:

— Надеюсь, ты собираешься выпить оба сама.

А она отвечает:

— Вообще-то, они оба для тебя.

Это и будет мой первый раз. Тот первый раз, с которым не сравнится никакой из последующих.

— Давай без ссор, — предлагает она, протягивая мне прохладную белую руку. — Я Трэйси.

В лучшем случае это могло бы происходить в "Локхид Три-Стар 500" с его прямой аллеей из пяти больших туалетов, вынесенных в заднюю часть салона туристского класса. Просторных. Звукоизолированных. У всех за спиной, так что не видно, кто входит и кто выходит.

По сравнению с этим нельзя не удивиться — какое животное проектировало "Боинг 747-400", где в каждый туалет кроме сиденья будто ничего и не помещается. Для хоть какого-то нормального уединения придется тащиться в туалеты позади кормового пассажирского салона. Забудьте про одиночные боковые кабинки нижнего уровня в бизнес-классе, если не хотите, чтобы все знали, что у вас там происходит.

Все просто.

Если вы парень, то делается оно так: усаживаетесь в сортире, выставив наружу Дядюшку Чарли, ну, вы поняли, большого красного панду, и приводите его в стойку "смирно", ну, ясно, полное вертикальное положение, а потом просто ждете в маленькой пластиковой будке и надеетесь на лучшее.

Представьте, что это рыбалка.

Если вы католик, — здесь возникает такое же чувство, как на исповеди. Ожидание, облегчение, искупление.

Представьте, что это рыбалка типа "поймал-отпустил". То, что называют "спортивная рыбная ловля".

Другим способом делается все так: просто открываешь двери, пока не найдешь то, что понравится. Точно как на старых телеиграх, когда выбираешь любую дверь, а за ней приз, который можно забрать домой. Точно как девушка либо тигр.

За некоторыми дверьми окажется роскошная попка из первого класса, явившаяся на экскурсию в низшее общество, чуток грубо потусовать со вторым сортом. Меньше вероятность, что она встретит знакомого. За другими дверьми обнаружится престарелый бычара, забросивший через плечо коричневый галстук, расперший стены волосатыми коленями, ласкающий кожистую дохлую змею, и он скажет:

— Прости, друг, ничего личного.

В таких случаях будет настолько противно, что даже не выйдет ответить:

— Да как же.

Или:

— Можешь даже не мечтать, друган.

Тем не менее, вероятность награды просто выше некуда, чтобы заставлять и дальше толкать на удачу.

Тесное пространство, туалет, две сотни незнакомцев сидят всего в нескольких дюймах — восторг полнейший. Недостаток места для маневров — его можно взять сверхгибкостью. Используйте воображение. Немного творчества и несколько простых упражнений на растяжку, и можно — тук-тук — стучаться в ворота рая. Вы поразитесь, насколько быстро летит время.

Возбуждение удваивается духом состязания. Риском и опасностью.

Так вот, это не американский Великий Запад, или гонка за Южным полюсом, или стать первым человеком, прошедшим по луне.

Это другой вид космических исследований.

Тут наносишь на карту дикие земли другого типа. Свой собственный бескрайний внутренний ландшафт.

Это последний предел для завоевания: другие люди, незнакомцы, джунгли их рук и ног, волос и кожи, запахов и стонов — это касается всех, кого ты еще не сделал. Великие неизвестности. Последний лес для разорения. Здесь все, о чем можно было только мечтать.

Ты — Христофор Колумб, плывущий за горизонт.

Ты — первый пещерный человек, рискнувший съесть устрицу. Быть может, эта типичная устрица ничего нового из себя не представляет, но для тебя она нова.

Подвешенным в пустоте, на полпути из четырнадцати часов между Хитроу и Йо-бургом, можно получить десяток жизненных приключений. Дюжину, если показывают паршивый фильм. Больше, если рейс набит под завязку, меньше, если есть турбулентность. Больше, если ты не против, чтобы дело делал рот парня, меньше, если вернешься на место во время разноса блюд.

Не самый лучший момент в этот первый раз: когда я сижу пьяный, а меня впервые в жизни шлепает наша рыженькая, Трэйси, происходит вот что — мы попадаем в воздушную яму. Я-то, вцепившись в сиденье унитаза, проваливаюсь вместе с самолетом, — но Трэйси срывается, стреляя вверх, как пробка из бутылки шампанского, с оставшейся внутри резинкой, — и бьется прической о пластик потолка. В тот же миг я кончаю, и мой выброс повисает в воздухе, — невесомые белые солдатики, висящие на полпути между ней, все еще у потолка, и мной, сидящим на толчке. Потом, хлоп — и мы снова вместе: она и резинка, я и мой выброс, все приземляется обратно на меня, складывается как счеты, — все ее сто-пятьдесят-с-чем-то фунтов.

После таких развлечений странно становится, как я до сих пор не ношу грыжевой бандаж.

А Трэйси хохочет и объявляет:

— Обожаю, когда так получается!

После этого уже обычная турбулентность шлепает ее волосами мне по роже, ее сосками по рту. Подбрасывает жемчуг на ее шее. Золотую цепочку на моей. Вертит мои орехи в сумке, туго прижатой к ободу пустого толчка.

Там и сям подбираешь маленькие хитрости, чтобы усовершенствовать процесс. Например, в этих старых французских "Супер-Каравеллах" с треугольными окошками и настоящими занавесками, нету сортира в первом классе, только пара позади в туристском, поэтому лучше не пробуйте там ничего необычного. Основная индийская тантрическая позиция нормально сработает. Вы оба стоите лицом к лицу, женщина поднимает одну ногу вдоль вашего бедра. Делаете все точно как в "расщепленном тростнике" или в классическом "фланкете". Пишите собственную "Кама Сутру". Разрабатывайте всякое.

Вперед. Сами знаете, что вам хочется.

Только с учетом того, что вы оба хоть примерно одного роста. Иначе не вините меня за то, что может получиться.

И не рассчитывайте, что вас будут кормить с ложечке. Я рассказываю с учетом некоторых основных знаний с вашей стороны.

Даже если застрянете на "Боинге 757-200", даже в крошечном переднем туалете, все равно можно организовать усовершенствованную китайскую позицию, когда вы сидите на унитазе, а женщина пристраивается на вас лицом вперед.

Где-то на северо-северо-восток над Литтл-Роком Трэйси мне сообщает:

— "Помпуаром" тут было бы запросто. Это когда албанские женщины просто доят тебя сократительными мышцами влагалища.

Дрочат тебе одними своими внутренностями?

Трэйси отвечает:

— Ага.

Албанские женщины?

— Ага.

Спрашиваю:

— А у них есть авиалиния?

Еще узнаешь такую вещь: когда стучится рейсовый персонал, можно быстро свернуться "флорентийским способом", когда женщина обхватывает мужчину у основания и туго оттягивает его кожу, чтобы та стала чувствительнее. Такое существенно ускоряет процесс.

Чтобы все замедлить, сильно прижмите мужчину снизу у основания. Даже если дело этим не тормознется, вся дрянь отступит ему в мочевой пузырь, и сбережет вам уйму времени на чистку. Эксперты называют такое "саксонус".

Мы с рыженькой в просторном заднем туалете "Макдоннела-Дугласа Ди-Си-10 серии 30CF", и та показывает мне негритянскую позицию, в которой она становится коленями по сторонам раковины, а я кладу сзади ладони на ее бледные плечи.