Святая Мария, Его колет уже промок от крови!!!
Как ни искусен был граф во владении шпагой, Орильи ему нимало не уступал, к тому же лютнисту не надо было каждую минуту думать о сестре. Луи лишь оцарапал своему противнику щеку и два раза задел плечо, а тот порезал ему левую кисть, выбивая дагу, и, завершая очередной парад, искусным рипостом глубоко ранил в грудь. Высвобождая искусным поворотом свой клинок из захвата даги Орильи, Луи резко развернул корпус и острая боль открывшейся раны трёхдневной давности довершила начатое лютнистом. Это было слишком даже для нечеловеческой выдержки Бюсси. Перед глазами у него поплыл розовый туман, в котором мелькала шпага Орильи и накатами появлялось откуда его остроносое, пунцовое от ярости лицо. Именно в это лицо и влетел изо всех сил кулак графа, в то время как правой рукой Луи чудом успел отвести рвущееся ему в грудь лезвие. Орильи ударился затылком о каменную стену и потерял сознание. Бюсси успел сделать два шага, прежде чем его подхватил Филипп, и только тогда позволил себе впасть в забытье. Громкий крик Регины уже не донёсся до его слуха.
Граф де Бюсси плыл по жаркому, плотно обступившему его воздуху и в огненном мареве чудилось ему то лицо матери, то покрытые пеной морды загнанных лошадей, то клубки змей в галереях Лувра. Иногда марево таяло и он на какие-то считанные мгновения оказывался в своей спальне и видел ярко-рыжие кудри и любимые светлые глаза. Бледное, уставшее лицо неземной красоты склонялось над ним и что-то шептали искусанные нежные губы. В одно из таких мгновений, на грани бреда и реальности, Луи безотчётно потянулся к этим губам и коснулся их своим обмётанным лихорадкой ртом. Боль и жар растворились в острой, болезненной вспышке счастья, когда его и её губы встретились, сошлись изгиб в изгиб, как осколки цветного стекла в витраже. То было прикосновение неба, грохот ангельских крыльев за спиной. Луи — и откуда только силы вдруг взялись! — здоровой рукой обхватил вздрогнувшие и тут же застывшие плечи и, не прерывая поцелуя, притянул эту пригрезившуюся мечту к своей груди. Он целовал свою Регину, борясь с наступающим бредом и огненными клубками боли в ранах. Целовал до крови на её губах, смешивая своё дыхание с её, слизывая капельки крови с тонкой беззащитной плоти, и обжигающие слёзы капали с её ресниц ему на лицо. Этот бесконечный, безумный поцелуй звал за собой из забытья и смерти туда, где сияли самые чистые в мире глаза, где тонкие пальцы трепетали на его разгорячённой коже, где желанные губы легко и радостно отвечали на поцелуй. Луи лишь на краткий миг оторвался от всего этого, чтобы глотнуть побольше воздуха и убедиться, что всё это происходит с ним наяву, как новая волна беспамятства и боли захлестнула его с такой силой, что он не мог сопротивляться и обессилено откинулся на подушки, уходя от Регины в тревожное красное марево.
Он пришёл в сознание только на третьи сутки и первым, что он увидел, было бледное, как-то в одночасье состарившееся лицо сестры, с которого смотрели на него прозрачные от слёз и бессонных ночей глаза. И от уголков этих глаз протянулись тонкие, почти незаметные морщинки. Первые морщинки у глаз, видевших свой восемнадцатый год.
— Регина, бедное дитя, я так тебя ... — прошептал он, но невесомая рука её уже легла ему на губы.
— Тише, ради всего святого, не говори ничего, ты ещё слишком слаб, тебе нужен полный покой. Мой упрямый, мой бедный брат, ну почему ты ничего не сказал мне о том, что был ранен ещё до этой проклятой дуэли? Почему ты вообще ничего мне не говоришь?
Слёзы срывались одна за другой с её ресниц и падали ему на лоб, а он лишь скорбно целовал дрожащую ладонь девушки.
Уже потом, когда утомлённая Регина спала, свернувшись клубочком в его кресле, пришла Франсуаза и яростным шёпотом высказала графу всё, что о нём думала, а мнение её было весьма нелестным. В частности, Луи узнал о себе, что он себялюбивый, эгоистичный мальчишка, который никак не может повзрослеть и когда-нибудь погубит родную сестру своими выходками.
— Если бы был жив покойный граф, уж он бы вам втолковал, что волочиться за девицами, наряжаться, как невеста к алтарю, и драться, как молодой петух, ещё не значит быть де Бюсси. И видит Бог, если бы не заступничество маленькой графини, я бы уже давно взялась за вас всерьёз, безголовый вы мальчишка!
Закончив на этой многообещающей ноте, Франсуаза сердито развернулась, так что взлетели юбки, и ушла. Луи, молчавший всё это время не столько из-за того, что был слишком обессилен потерей крови, сколько из-за того, что признавал правоту кормилицы, повернул голову и посмотрел на спящую девушку. Вызывающе ослепительная красота её была сейчас так беззащитна и мимолётна, что у него защемило сердце. Впервые за все то время, что Регина жила в доме, у него мелькнула мысль, что так или иначе, но он единственный может принести ей несчастье. А главное, он никак не мог вспомнить, был ли тот обжигающий поцелуй порождением бреда или невозможной явью. Горько-солёный привкус крови и мёда женских губ долго бередил его душу.
Регина не отходила от постели раненого Луи две недели, не позволяя ему подниматься без разрешений врача. Как потом рассказывали Луи, она там же на улице перевязала его раны, изорвав на ленты свои юбки, под страхом смерти велела слугам нести носилки так, чтобы они единого разу не качнулись, а по прибытии домой созвала целый консилиум врачей, предоставив все полномочия флорентийцу Рене, причем Абруаз Паре был выставлен за дверь самым бесцеремонным образом, едва только заикнулся о кровопускании. Молодая графиня достаточно разбиралась в медицине для того, чтобы понимать всю нелепость этого совета, когда речь шла о раненом, потерявшем много крови. И если раньше граф уже на следующий день после дуэли отправлялся на свиданье, игнорируя запреты врачей и не обращая внимания на боль, то на этот раз его сестра встала намертво, да ещё Филипп в союзе с Екатериной-Марией выступили на её стороне, так что оказавшемуся в меньшинстве Бюсси оставалось только подчиниться. Но Бог свидетель, никогда Луи не думал, что будет с такой радостью изображать умирающего, лишь бы чувствовать руки Регины на своём теле, лишь бы её забота и любовь окружали его день и ночь, охраняли его сны и лечили раны.
Графиня за две недели ни разу не вышла из дома, боясь оставить брата даже на минутку, письма и подарки поклонников отсылались назад, новые платья лежали не примеренными в сундуках, цветы засыхали у дверей, и только Екатерина-Мария и Филипп были вхожи в эти дни в её кабинет. Через них она и узнавала дворцовые новости. К великой её радости, Орильи и д'Эпернон пострадали на дуэли от рук Филиппа и Шарля Майенна.
Два соперника, заложившие крепкий фундамент дружественных отношений в знаменитом теперь "Белом коне", столкнулись нос к носу в переулке Бресек.
Внимательно посмотрев на решительное лицо Шарля и его полувоенную экипировку, Филипп спросил:
— Орильи или д'Эпернон?
Шарль озадаченно поднял левую бровь:
— А что, есть разница?
— Есть. Орильи сегодня мой.
— Тогда не буду возражать. Я-то решил укоротить язык нашему главному королевскому сплетнику.
— Как вам это удалось, герцог? Он же у нас непревзойдённый мастер увиливать от выяснения отношений!
— А у меня талант ставить людей в безвыходное положение. Мне вчера показалось, что д'Эпернон хромает, грубо передразнивая мою сестру. Пришлось дать ему элементарного пинка. В присутствии Жуайеза. Ты ведь знаешь, как два этих фаворита цапаются перед спальней короля. Д'Эпернону не оставалось ничего другого, как потребовать удовлетворения. Может, теперь вы признаетесь, чем вам не угодил господин Орильи?
— Ну, задиристый норов нашего общего знакомого известен всем. Я просто назвал его последнюю песню пошлой и бездарной. Этого оказалось достаточно, чтобы он устроил скандал. В полдень мы дерёмся возле развалин Сен-Виктора.
— Да? Какое совпадение, мы тоже дерёмся возле развалин, только в три часа пополудни.
— Ну, Орильи хочет как можно скорее со мной рассчитаться, а д'Эпернон хочет пожить лишних три часа. Что ж, удачи тебе. Встретимся у графини вечером.
Герцог кивнул в ответ и они разошлись.
Вечером в доме Бюсси они наперебой рассказывали друг другу подробности своих дуэлей. Орильи, как и следовало ожидать, дрался, как черт, и несколько раз задел Филиппа, по словам последнего, совсем чуть-чуть: оцарапана рука и неглубокий порез над ключицей. Зато лютниста унесли без сознания слуги и теперь над ним колдовал Амбруаз Паре. Д'Эпернон пострадал меньше, поскольку привык ловко уворачиваться от ударов и никогда не лез на рожон. Получив не столь опасную, сколь обидную рану в филейную часть, он упал едва ли не замертво и громко стонал, пока его везли в портшезе домой. Майенн не получил ни одной царапины и сейчас смешно передразнивал стенания и гримасы королевского любимчика. Оба героя дня удостоились долгожданной награды и были расцелованы графиней в обе щёки и названы "храбрыми львами" и "верными рыцарями". Екатерина-Мария снисходительно улыбаясь качала головой, глядя на расцветших мужчин.
На пятнадцатый день Луи разрешили, наконец, самостоятельно подняться, и, накинув халат, он первым делом потянулся за шпагой и пистолетами. Графиня вздохнула, но промолчала, и вышла из комнаты. Вечером де Бюсси домой не вернулся.
Насмерть перепуганная Регина в сопровождении Филиппа поехала в Лувр, но и там не нашла брата. Её "успокоила" герцогиня де Монпасье, видевшая, как Луи садился в носилки прехорошенькой молодой вдовушки баронессы де Тентиньяк. Граф де Бюсси, едва оправившись от ран, пустился во все тяжкие. Домой он являлся в лучшем случае к обеду, если являлся вообще, мимо комнат Регины проходил на цыпочках, чтобы не попасться ей на глаза, встречая её в Лувре, отводил глаза и под любым предлогом исчезал, лишь бы не видеть немого укора в её взгляде, её бледного, измученного бессонницей и тревогами, лица. Филипп перестал с ним разговаривать, Екатерина-Мария отпускала ядовитые шпильки в его адрес, стоило ему наткнуться на неё в Лувре, младший Гиз так и напрашивался на дуэль.
Рождественские праздники, налетевшие на Париж как всегда красочным, шумным, искрящимся вихрем и заполонившие даже погружённый в тревожную, безмолвную тишину дом Бюсси. После того, как Филипп, Екатерина-Мария и мадам Беназет несколько раз открытым текстом высказали Луи, что это Рождество — первое после долгих лет, которое Регина встречает в кругу семьи и друзей, он спохватился, что не имеет права портить ей праздник.
А Регина, как оказалось, действительно ждала этот праздник. С детским восторгом, замиранием сердца и ожиданием чуда. И теперь веселилась от души вместе со всем Парижем. Праздничные мессы, уличные гуляния, фейерверки, шутихи, балы во дворце и сумасшедшие пляски и маскарады на городских площадях, тысячи зажжённых свечей и ломящиеся от яств столы. Вся эта шумная круговерть закружила Луи. Это было самым лучшим Рождеством и в его жизни тоже, потому что Регина, переодевшись горничной и заставив его тоже надеть одежду победнее, тащила его в ремесленный квартал и там Луи вместе с простолюдинами пил кислое вино, горланил разухабистые песни, отплясывал, не чуя под собою ног, с молоденькими прачками и служанками. Это было настолько непривычно, что Луи не мог даже сказать, нравилось ли ему всё это. Регина — та всюду была, как рыба в воде, она пила жизнь жадными глотками, захлёбываясь, обливаясь, шумно отфыркиваясь. Луи, вечный гурман, привык брать самое лучшее, с высокомерной ленцой, немножко рисуясь, немножко манерничая, словно пил хорошее вино из золотого кубка. Но в эти праздничные зимние недели, поначалу подыгрывая сестре, а потом, захваченный ревущим вокруг неё круговоротом необузданного веселья, окунувшись с головой в Её жизнь, Луи надышался пьяным воздухом настоящей свободы. Крылатая от рождения, Регина словно разрезала одним лёгким взмахом спутанные условностями и правилами его собственные крылья и теперь учила летать.
И Бюсси под утро приносил её, уставшую от танцев и игрищ, домой на руках, и в драке отбивал её у разгулявшихся студентов, а однажды вечером, захмелевший от вина и веселья, рассказывал ей, засыпающей у него на коленях, перед камином, длинную сказку, страшную и волшебную.
Но рождественская мистерия закончилась и Луи снова стало мерещиться лицо сестры, такое, каким он его увидел, выйдя из забытья. Тот поцелуй перевернул всю его жизнь, вывернул наизнанку душу и не было больше у него сил держать стену, отделявшую сестру от возлюблённой. Луи пытался убежать от самого себя, спрятаться в чужих постелях, забыться на дне бокала. Раньше это помогало. Но он ещё не знал, что отныне не сможет найти спасения нигде. И по утрам, после очередной бессонной ночи, проведенной у одной из своих многочисленных любовниц, Луи писал безумные, наполненные небесной нежностью и мучительной тоской стихи.
Одно из стихотворений, прочтённое им в пьяном угаре, было услышано друзьями.
Ты боль моя, но эту боль
Смогу ли променять на вечность наслажденья?
Смогу ли свою горькую любовь
Я позабыть хотя бы на мгновенье?
Смогу ли красоту твою сравнить
С земным цветком, с земною песней?
В подлунном мире ничего не может быть
Твоих прозрачных глаз прелестней.
Кто скажет, где спасенье мне найти
От мук, живущих в обожжённом сердце?
Куда мне, страннику, теперь идти?
Куда от красоты твоей мне деться?
Ведь если есть лекарство от такого яда,
Поверь, любовь моя, что мне оно не надо.
Стонало его измученное сердце и весь Париж был взбудоражен слухами о том, что не знающий поражений на любовном фронте Бюсси д'Амбуаз смертельно влюбился в роковую красавицу и, не находя взаимности, забрасывает её прекраснейшими стихами.
Сгорая от ревности, Франсуаза де Шамбе как-то умудрилась раздобыть черновик этого сонета и теперь, в обстановке строжайшей секретности, давала его почитать своим подружкам из "Летучего эскадрона", страшным шёпотом сообщая при этом, что всё это граф делает ради неё, потому что она в последнее время всерьез заинтересовалась его лучшим другом, загадочным графом де Лоржем. Две другие версии предполагали, что вдохновительницей Луи выступили Марго Наваррская, его бывшая любовница, перед умом и очарованием которой он преклонялся до сих пор, и, что казалось совсем уж невероятным и оттого более пикантным, — герцогиня де Монпасье, лучшая подруга юной Регины де Ренель.
Между тем истинная причина страданий повесы-графа совершенно забыла, что такое сон, ела только тогда, когда мадам Беназет стояла, что называется, над душой и кормила её буквально с ложечки. Екатерина-Мария не знала, как вытащить подругу в Лувр, при дворе уже поползли тревожные слухи о загадочной болезни неприступной красавицы, и связывали эту болезнь с отъездом Генриха Наваррского. Не меньше страдал и несчастный Филипп, не мысливший без неё жизни. Те несколько минут безумия в портшезе словно подменили его. Равнодушный обычно к плотским утехам и любовным похождениям своих друзей, теперь он сходил с ума от одного лишь воспоминания о поцелуях Регины. Он полюбил её с первого взгляда, едва лишь увидел её растерянное, умоляющее лицо, а теперь и вовсе увяз в ней без остатка. За компанию с ним исстрадался и ветреник Майенн, привязавшийся к девушке всей душой, чего раньше с ним не случалось.
