Словами огня и леса. Часть 1

Мальчишка кружился в танце с золотой цепью — забава избранной молодежи, защитников Асталы, пока старший брат не ухватил его за плечо и не оттащил от змейки из человеческих тел:

— Все, довольно.

Тот дернулся было, зашипев и зубами сверкнув — но сильная уверенная рука не пустила.

— Остынь.

Цепь распалась — толпа, разгоряченная горькими настойками и айка, рванулась к Башне, отдать должное Хранительнице. В Доме Земли плоды и другие дары, творения людских рук, были уже возложены на алтарь, стихиям Дома Солнца дары были ни к чему — они сами брали, что им хотелось, и те, кого позвали во сне, добровольно исполняли их приказ. В этот разговор и Сильнейшие не вмешивались. Натиу и некоторые другие откуда-то знали, кто был избранником на таких праздниках. А на другой день служители заверяли глав Родов, что все удачно прошло.

— А если меня позовут? — спросил Кайе, глядя вслед уходящей толпе — яркой, громкой, горячей, пахнущей человеческой жизнью. Облизнул губы — частицы дурманящего дыма оседали на них.

— Если позовут, приходи сначала ко мне — значит, ты слишком много выпил айка. Я помогу тебе вернуть голову на место.

— Я вообще ничего не пью! — обиделся младший. Он прерывисто дышал, и тело напряжено — вот-вот, и рванется следом, позабыв, что надо сохранять человеческий облик.

— Пьяный энихи — это уж слишком, — согласился старший. — И нелепо вдобавок.

Притянул брата к себе, перебирая густые пряди — пальцы норовили сжаться сильней, не отпускать. Не смотреть на него... лучше бы и не касаться, но тогда не удержать — умчится вслед за толпой.

А громкие звуки понемногу удалялись, и дым развеивался. Мальчишка стал успокаиваться — не совсем, совсем спокойным он и во сне не бывает, но все же разум вернулся. Ни на кого не кинется и сам с Башни не прыгнет. А перед глазами старшего плыли радужные пятна — почти невозможно оставаться в здравом рассудке, когда барабаны рокочут, и отчаянно-призывно вскрикивают рожки, пусть и вдалеке уже — эхо звучит во всем теле. Южанину — невозможно, энихи остыл куда быстрее, нежели человек. Мальчишка смотрит вслед тем, кто ушел, вздрагивают ноздри — от ароматного дыма будет болеть голова, но пока он доволен. Къятта приложил руку к его груди.

— Бьется... я видел человеческие сердца, но ни разу не подумал взглянуть, какое оно у энихи.

— Посмотри... — мальчишка развернулся к брату спиной, прислонился, словно к стене. Надежной... Он все еще дышал слишком неровно, и бока вздымались. — Мне не жаль. А хочешь — завтра принесу тебе из леса? Я видел следы самки у Атуили.

Пальцы пробежали по груди Кайе, очерчивая круг:

— На что похоже твое...

Старший очнулся, вскинулся:

— Пора — возвращаются, слышишь? Будет тебе энихи сегодня.

Какой праздник без игр и Круга, и без диких зверей? А человек — тоже хищник, и весело наблюдать, кто кого. Нет нужды брать для Круга простых жителей, есть и преступившие закон.

Так человеку, чьи проступки не столь велики, дают возможность сохранить себе жизнь — почему бы нет? Сумеет продержаться, тем более убить хищника — отпустят живым, изгонят за пределы Асталы. Развлечение хорошее, яркое.

Сколько раз видел подобное... И медведь был, и волки-итара. Да мало ли забав можно изобрести! Сегодня молодого энихи выпустили. Преступившему закон все равно умирать, а здесь, в праздник, хоть надежда есть. А Къятта впервые спросил:

— А ты не хочешь быть на месте этого зверя?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне просто справиться с ним, — кивнул, указывая на пригнувшуюся в ожидании хищника фигуру человека.

— Неинтересно, да? — короткий смешок.

— У него ведь тогда... не будет шанса спастись, — пробормотал, опуская лицо.

— У него и так нет. Если он победит зверя, его отпустят... до первого поворота в лесу. Нечего преступникам делать вблизи Асталы.

Заметив, как исказилось лицо младшего, добавил сожалеюще:

— Ты совсем не умеешь думать.

— Я... — Вскочил, встряхнул головой, — Я другое умею!

Вылетел в круг, срывая с себя лишние тряпки. Прямо между энихи, который изготовился к прыжку, и человеком. И человек, и зверь замерли от неожиданности. И другие люди вскочили, или наклонились вперед. Через пару ударов сердца черная тень скользнула над песком, бросилась вперед, и осужденный, ошарашенный неожиданным превращением, позабыл о сопротивлении. Он умер мгновенно. Второй энихи ударил хвостом по бокам, изготовляясь к прыжку — но не успел. Черное гладкое тело снова взвилось в броске, прямо на копья стражи. Тренированные воины, стражники круга успели отвести в сторону смертоносные острия, и пригнулись, когда огромный зверь пролетел над ними. Прямо на зрителей прыгнул, и кто-то закричал от боли в сломанной руке — а Кайе уже бежал прочь, в облике человека, и люди расступались много раньше, чем он приближался.

**

Настоящее

Кайе поймал крупного кролика. Из седла извлек нож в черных ножнах, быстро снял шкурку с добычи. Костер разжег просто — руку протянув над сухими сложенными былинками, а потом уже подбрасывал толстые ветки.

— Странно смотреть, пламя из ниоткуда, — сказал Огонек. — А если в костер руку положишь?

— Я пока в своем уме.

Когда наклоняется над огнем, не лицо — терракотовая маска, вроде тех, что видел на стенах священных Домов и Башни. Только у тех и глаза черные, а у этого — блестят... Теперь-то ясно, почему он никак не пытался поладить с Незримыми леса — сам был его частью, грозной и независимой.

Поев, отдыхали, спорили, глядя на облака — кто проплывает по небу? Благо, почти на открытое место выбрались, край поляны недалеко от пологого склона, поросшего высокой травой. Первым меж облаков явился кролик — может, дух или призрак этого, зажаренного. За ним какие-то гуси и цапли, после поплыла громадина, до тошноты напомнившая Огоньку Башню. А затем девочка с поросенком.

— Ты чего приуныл? — удивился Кайе. Он валялся на мху, головой прислонившись к большому изогнутому корню.

— Так...

— Ты что, девчонок не любишь? Или поросят?

— Мог бы и не трогать ту, малышку с прииска, она и без того была перепугана! — не сдержался мальчишка.

— Да я и не трогал ее, — от удивления Кайе аж сел. — Кому она сдалась? Вообще про нее забыл.

— А твой брат сказал...

— Не знаю, что он сказал. Только он и сам на Атуили не ездил. Да цела наверняка твоя эта мелкая, раз уж ей повезло!

Глаза его были округлившиеся и совершено честные. У Огонька от сердца отлегло, впервые за все эти дни.

— А это я, — Кайе указал на облако — вылитая звериная морда, даже оттенком темней остальных.

— Предпочитаю тебя человеком, — одними губами откликнулся Огонек, даже отвернулся для надежности.

— И слух у меня тоже хороший.

Из Асталы в лес они выбрались только в полдень — а сейчас уже время близилось к сумеркам. Уезжали в спешке, пока не успели заметить и остановить. Кайе прихватил с собой кувшинчик, золотой, с чеканными цаплями. Еще деревянную чашу и небольшой закрытый флакончик, из обсидиана — Огонек на привале успел их увидеть, когда выкатились из небрежно брошенной сумки. Что это и зачем, спрашивать не стал, просто сложил все обратно, пока спутник охотился.

После подъема на Башню им пришлось ждать два дня, и это были тяжкие дни для Огонька. Кайе находился дома, но, против обыкновения, ни видно, ни слышно его не было. Один раз Огонек углядел, как тот разговаривал с дедом, долго и вполне мирно, но ни слова не донеслось. А сам он почти все это время старался спать — а что еще делать? И не думается всякое.

Знал, чего ждут — пока Къятта уедет в предместья. Отсутствовал бы недолго, дня три, может, пять, но Кайе утверждал, что этого времени хватит.

Еще Огонек узнал, что служители Башни были в доме с жалобой, верно, решили, что Кайе потащил его наверх, чтобы сбросить, а спорил только из упрямства. А что потом передумал, с его-то нравом тоже дело обычное. Молния дольше сверкает, чем у него настроение держится. Как и что служителям сказали, в итоге Огонек мог только гадать, но его никто не выдал и вообще не тронул.

А потом Кайе сказал, что пора, причем надо ехать в лес — дома и помешать могут. Теперь вот сидели у костра, будто и не пролегла между ними тень.

— А тебе кто помог разбудить Силу? Родные? Брат?

— Со мной совсем иначе. Я родился таким. Мой огонь никогда не спал, меня лишь учили управляться со своим даром, и брат, и дед...

Тут и пришло в голову самое важное.

— А если с полукровками... надо как-то иначе? — голос мальчишки стал высоким и сиплым. — Ведь во мне две крови. Ты не думал об этом?

— Нет. Может, кто первым возьмется, так и получится?

— Ох...

Полукровка спрятал лицо в ладонях. Ничего лучше не придумал, когда соглашался!

— Боишься?

— Да, — Огонек не видел смысла в притворстве. Да какое притворство, если зубы стучат?

— Я не хочу причинить тебе вред. Напротив...

— Ты не умеешь быть осторожным, — сказал Огонек. — Даже если сам хочешь.

Сейчас над лесом, над бесконечной темно-зеленой шкурой разливался тревожный желто-лиловый свет.

— Пойдем, сверху посмотрим, — Кайе потянул Огонька за локоть, и, когда выбрались из-под сени крон, повалил на траву со смехом.

Тот взвыл, ощутив, как в позвоночник уперлось нечто жесткое. Со слабым стоном сунул руку под спину и вытащил толстый обломанный сучок.

— Зараза, — пробормотал, — ты хоть смотри, куда бросаешь.

Вдохнул полной грудью пахнущий хвоей, прелыми листьями и мхом воздух. То ли от запахов этих, то ли от кажущейся воли, да и новости про девчонку ту приисковую он ожил, и все между ними показалось почти как в прежние дни.

Если не вспоминать.

На краю склона замерли: над лесом встали фиолетово-сизые горы, словно приблизились далекие настоящие, и по одному из склонов-облаков ползла алая струя лавы, стекала на верхушки деревьев и разливалась, грозя их поджечь. Это показалось до того настоящим, что Огоньку стало не по себе — недоброе предвестье или странная игра закатного света?

— Это наша кровь, — задумчиво сказал Кайе.

— Кровь? — испуганно переспросил полукровка.

— Лава. Как она течет под землей и горит, так же и в наших жилах пламя...

Огонек не мог оторвать глаз от небесной раскаленной струи. Оба смотрели вверх, пока не сомкнулись облачные горы, заслоняя свет, пока зарево не поблекло.

Сумерки становились все гуще, и близкая чаща будто совсем вплотную придвинулась. Загомонили ночные жители — пение, треск, чьи-то вопли заполнили воздух.

— Ну вот, — жизнерадостно сказал Кайе. — Всё получилось.

— Что? — растерялся Огонек.

— Сила твоя. Ты же увидел лаву. Значит, Юг принял тебя. Теперь подучиться, и сможешь всякое разное.

— Ты это серьезно сейчас?

— А ты как думал? Разве такие вот небесные горы тебе раньше показывали?

Огонек растерялся. Он ничего не чувствовал — но, может, так и надо? Ведь не умеет. Если Сила это как пение — глотка есть, голос, но слова и мелодию надо знать...

Протянул ладонь, пытаясь на расстоянии пошевелить листья на ближайшем кусте. Кайе давился хохотом, наблюдая за его стараниями.

— Смотри, сейчас ураган вызовешь!

— Эх! — в сердцах сказал подросток и встал, откинул за спину растрепавшуюся недлинную косу. Ничего не вышло, значит. Или Кайе попросту забавлялся с ним, обещая попробовать. Усмехнулся криво. Точно дурак. Поверил...

Юноша поднялся тоже:

— Вот глупый. Настоящее чучело... Шуток не понимаешь. Я же не знал, что такие облака будут.

— Не смешно, — сказал Огонек. Так глупо он себя даже выловленным из реки не чувствовал. Но, глянув на довольную рожу Кайе, сам улыбнулся.

Потом на поляне сидели, не в состоянии спать. Здесь, под высоченными деревьями, было влажно, а полосами ползущий туман тут же застывал росой на мху и редком подлеске. Огонек невольно придвинулся к спутнику, тот положил горячую руку мальчишке на плечо, привлекая к себе.

— Говорят, в нас — Сильнейших — течет кровь Огненного зверя, особенно в оборотнях. На севере он не водится, и меняющий облик там родиться не может. А дед говорит, глупость все это.

— А что такое этот зверь?

— Такой... кто ж его знает, — Кайе задумчиво потер щеку. — Дед говорит, он вообще не живой.

— Мертвый? — поежился Огонек.

— Да нет. Ненастоящий, не зверь вовсе. Да не знаю. Пушистый. Я его гладил.

— О!?

— Когда на реку Иска ехали. Он маленький, с хвостом не длиннее руки. Горячий. Только опасный — между двумя нашими пробежал, так одного парализовало почти на сутки, а у другого полтела в ожогах. А ткань его штанов только чуть потемнела. Вот такая зверушка.

— И ты гладить ее не боялся?

— Я-то? Нет.

— Знал, что тебя не тронет?

— Откуда мне знать? Захотел — и погладил, — уголок рта пополз вверх.

— А извержение ты когда-нибудь видел? — спросил мальчишка, вспомнив недавние облака.

— Да. На востоке и западе тянутся горные цепи, некоторые горы там огненные. И на западе есть такая гора — Смеющаяся. Она часто выбрасывает пепел, огонь и немного лавы. Но к ней все привыкли даже у склонов. Так, по привычке носят дары, и не боится никто. А вот если проснутся Три Брата...

Ночь показалась короткой, словно всего час прошел — а первые лучики рассвета уже пробивались сквозь кроны, черное небо на глазах линяло. Кайе молча поднялся и ушел к ручью за водой, с чашей в руке. Вернулся через четверть часа примерно. Мокрые черные волосы падали на лоб. На смуглой руке алела царапина. Неудивительно — для Кайе при всей его ловкости если куст растет на дороге и лень обходить, или просто настроение плохое, тот немедленно должен подвинуться. А впрочем, перед ним и так кусты разбегаются.

Кайе поднял глаза, сказал глухо:

— Пей.

Голос был взрослым и необычно серьезным. Огонек понял, что противиться не посмеет.

Облизнул вмиг ставшие сухими губы.

В чаше оказалось нечто пряное, но легкое, похожее на солнечный ветер. Выпив, Огонек было встал, качнувшись, но движение оборвал приказ:

— Замри! Дай руку.

Послушно протянул правую. Кайе взял нож и сделал надрез на предплечье подростка. Тот невольно попытался отдернуть руку.

— Тихо! — продолжил свое занятие: делал неглубокие надрезы, создавая непонятный узор. Кровь сочилась, размазывалась, непонятно было, что за рисунок. Поднял собственную ладонь — в крови — к губам, лизнул — настороженно, словно зверек пробует подозрительное питье. Затем плеснул в ладонь немного темной жидкости из флакона, который, оказывается, лежал в траве, начал с силой втирать в линии узора. Огонек зашипел от едкой боли.

— Не шипи, не змея!

Закончив, вытер кровь пучком травы, отпустил Огонька. Лицо испугало мальчишку: сосредоточенно-сумрачное... недоброе.

— Что ты так смотришь? Что видишь? — настороженно спросил старший, отводя за ухо влажные волосы.

— Такой вид, будто прощаешься! — вырвалось у Огонька. И дрожь предательская во всем теле — что именно выпил миг назад?

— Что, передумал? — хмурым грудным голосом отозвался тот. — Страшно с таким связываться?! И правильно, как ему доверять! — взорвался неожиданно, отбросив пустую чашу в кусты.