Книга 3_Клятва графа Калиостро

Виктор задохнулся. Я представила, как бледнеет его обычно румяное круглое лицо в обрамлении светлых кудрей. Херувим в натуре, принц Чарминг на русской земле.

— Вера, как вы можете?! Фотография... оцифровка... лучше убейте меня сразу!

— А это идея, — оценила Крамолова. — Пристрели беднягу, чтоб не мучился. Пока не отпустило. Потом больно будет. Тигра, меня не отпускает! Тигра? Ти-и-игра-а!

Некстати вспомнив ту картинку из Интернета, подавила гнусное хихиканье.

— Хорошо, я приеду, — пожалела беднягу. — Диктуйте адрес.

Ехать было совсем не далеко. Так недалеко, что можно даже пройтись пешком. Тем более, я уже пообедала. Проверю только, чем занимаются молодые и перспективные...

— Только ты, Соболева, которая по счастливой случайности Воропаева, можешь завести поклонника, искупавшись при нем в луже, — ехидно заметила начальница.

— Я не купалась. Это он меня искупал.

Истинная правда. С Вэ-Вэ Романычевым-Злободневным, тем самым художником, чей алый фрегат украшал комнату отдыха Маргариты, я познакомилась неделю назад при весьма удручающих обстоятельствах. Мчась на всей скорости, точно под капотом его авто завалялся реактивный двигатель, он с головы до ног окатил меня из лужи. Так ладно бы просто окатил! Невелика беда, зашла бы в первый попавшийся подъезд и высушилась. Но благородный рыцарь вернулся и стал умолять о прощении, не дав ни подъезд найти, ни домой вернуться. На предложение купить мне новую одежду отреагировала челюстью. Отвисшей совсем уж неприлично. Не знаю, как другие, а я в таких случаях бегу быстрее и дальше. Вариантов личности "рыцаря" обычно три: маньяк, аферист или псих-миллионер, причем, третьей личности стоит остерегаться даже больше, чем первых двух.

Бегству помешало: "О, боже мой! Я вас нашел!" из уст маньяка. То есть, сначала помешало, затем поспособствовало, но "принц" вцепился в меня обеими руками. От ядреного проклятья вусмерть испуганной недо-ведьмы его спасло благоговейное: "Я должен вас нарисовать! Прямо сейчас, немедленно, пока вы не перестали быть такой".

— Какой? — спросила я, сумев взять себя в руки и избавиться от чужих рук.

— У вас глаза счастливой женщины. Боже, как мне повезло! — ответил этот ненормальный, сияя, как концертный костюм Киркорова в лучах прожекторов.

Маньяк оказался художником. Он продемонстрировал мне паспорт, удостоверение ("настоящие", — заверили магия с аурой) и потянул в кафе. Такие мелочи жизни как работа и мокрая одежда творческих людей не заботят, я сразу это поняла.

Не тратя времени даром, Виктор принялся за наброски. Пока я, смирившаяся с неизбежным, пила горячий чай и украдкой сводила пятна с пальто, мне успели поведать о серии картин под трендовым названием "Оттенки женского счастья". В коллекции Злободневного уже были "Когда-то счастливая женщина", "Женщина, счастливая по выходным", "Женщина в поисках счастья". "Женщина, уверенная в своем счастье" — в роли последней "Женщины" выступала, как ни странно, Марго, — и многие другие. Фотографий творец не признавал, зато любезно набросал с десяток эскизов в альбоме. Мне предложили, не много не мало, стать венцом этой массовой счастливости, а именно "Счастливой женщиной".

От сомнительной радости отказалась. Не умею позировать, не позирую первым встречным, да и муж не поймет. Даже зная маленькую тайну живописца, не проникнется. Пришлось "принцу" довольствоваться тем, что урвал — набросками и созерцанием моих счастливых глаз — нет, он точно ненормальный! — в течение аж двадцати минут.

До сегодняшнего дня Романычев не беспокоил, но, видимо, радость привалила. И придавила. Пойду спасать.

— Воропаев гудеть не будет? — из вредности уточнила Марья Васильевна.

— Нет. Есть, по меньшей мере, одна причина. Женщины интересуют Виктора Владимировича сугубо в художественно-счастливом смысле. Он гомосексуалист, — пояснила я смущенно.

Главврач захохотала совсем уж неприлично.

— Ой, всё! Соболева, ты везучий человек. Единственный законный повод наставить рога мужу, и тот... нетрадиционной... ориентации! Слушай, мне даже уходить расхотелось, — она шмыгнула носом. — Такой шанс над Воропаевым постебаться... За две недели насладиться не успею.

Романычев и его предпочтения резво упрыгали на второй план.

— Вы уходите?!

— Ага, — Крамолова булькнула чаем. — Не скрывай своей радости. Скоро вам пришлют другую ведьму, но она уже не будет такой милой. Второй меня им всё равно не найти.

— А... почему вы уходите?

— Официально — за взятки, — она подмигнула мне голубым глазом, — неофициально — на пенсию. Но, ты же знаешь, смещать главного врача просто так неинтересно, поэтому за взятки. Может, в кои-то веки к ответственности призовут, хоть какое-то развлечение. Надоели вы мне, хочу в Европу. Хочу моря, солнца и страстного секса на каком-нибудь Playa de la Arena (песчаный пляж на Канарских островах — прим. автора). Лева обещал со всем этим помочь, так что, думаю, проблем не возникнет. Ты рада?

— Не знаю, — ответила честно. — В смысле, что у вас всё хорошо — рада, конечно, но... нам будет вас не хватать. Кого бы ни прислали взамен.

Зато теперь понятно, с какой радости меня пригласили на торт.

— Дипломат доморощенный, — вздохнула начальница. — Ты ешь, ешь, хвалить нетрадиционные шедевры — дело непростое. Слушай, пока ты не ушла и я не забыла: каково оно, бремя? Сильно тяготит? Если не сильно, то не обольщайся. Скоро начнет.

Я непонимающе моргнула. О каком бремени речь?

— Да ну, — она уставилась на меня. Ухмыльнулась. — Не в курсе, что ли? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Терпеть не могу полунамеки и наводящие вопросы! Тем более, от Крамоловой. Как с января невзлюбила, так до сих пор не люблю.

— У тебя в ауре красная полоска толщиной в тринадцать миллиметров, — терпеливо, как девочке-припевочке, объяснила пока еще главврач. — Ты беременна, дура!

* * *

К Галантиной успела буквально за пять минут до двенадцати, Золушка бы мной гордилась. Симптомы сочиняла на ходу. Примерно треть из них и сочинять не пришлось, сами вспомнились. Всё это время я лечила диаметрально противоположную болячку и симптомы принимала за те самые, противоположные.

На УЗИ шла медленно и спокойно. Не верила. До последнего не верила, и не потому, что с Крамоловой станется устроить пакость. Наоборот, она была на удивление искренна, а ее привычка распиливать ауры нам давно известна, хоть и неэтично это с точки зрения магии. Светлые вглубь не лезут; уверенные в себе и своем знании людей Тёмные — тоже. Им хватает поверхности, где, в общем-то, всё и лежит.

Татьяна Фёдоровна не ругалась, но и не сказала ничего конкретного. Тщательно осмотрела, ощупала и направила "послушаться". Пока всевидящее око УЗИ готовилось заглянуть внутрь меня, я уже морально настроилась на ошибку. Взвесить все "за" и "против" успела, еще когда медитировала под дверью. Так не бывает! Сбой, воспаление или что-нибудь похлеще — вполне вероятно, но не ребенок.

Сонолог Антонина Антоновна Комарова долго водила датчиком по моему плоскому, без каких-либо намеков на выпуклости животу и недоверчиво щурилась. Потом, видимо, сомневаясь в моей честности, набрала Галантину. Покивала в пустоту, задала несколько вопросов о сроках и результатах анализов. Крякнула. Повернулась ко мне. Ох уж это нарочито нейтральное выражение лица! Пока изронит свое златое слово, устанешь гадать: выдыхать тебе или можно сразу за белыми тапочками.

— У вас квартира на сколько комнат?

— На полторы, — пискнула я.

— Ага, — невпопад сказала Антонина и развернула ко мне монитор. — Поздравляю, у вас расширение!

Нет, доктор, это у вас "расширение", а у меня — срочный визит к окулисту. И к психиатру, ибо галлюцинации и в глазах двоится!

— Картина в целом радужная, — продолжила Комарова. — Плодов два, живые. Ориентировочно двенадцать недель, плацентация по задней стенке...

Та часть меня, что шесть лет корпела над учебниками и год пахала "в поле", внимательно слушала, запоминала и анализировала, попутно сетуя, что негде взять литературу по магическому акушерству. Другая часть, засунув шок поглубже, считала недели. Получался бред, то бишь май. Мало того, что эти двое, как бывалые партизаны, просидели в засаде все двенадцать недель — так они еще с мая партизанили! Если я в шоке, то муж сначала упадет, а потом посадит под замок на все оставшиеся недели.

— Один из них точно мужчина, второй пока стесняется, — пошутила узистка, протягивая мне бумажные салфетки. — Вытирайся, одевайся и можешь быть свободна. Вот тебе протокол, — она хищно щелкнула степлером, скрепляя бумаги. Вершил композицию черно-белый потрет наших "партизан". — Жду в декабре на второе плановое.

В состоянии легкого нестояния вернулась к Федоровне. Галантина первым делом сцапала "протокол", я же устроилась на кушетке и принялась разглядывать плакат, посвященный кормлению грудью

— Хорошие таблетки, — мимоходом отметила зав. гинекологией. — Я вот думаю: раз эффект строго противоположный, может, мы их неправильно используем?

Я вымученно улыбнулась. Рассказала бы ей, что случается в мире от очень сильного желания определенного контингента, да боюсь, не поверит.

— Точно не пропускала? — спросила Татьяна Федоровна уже без улыбки. — А то многие понадеются на авось или вдруг от большого ума решат, что все интимные проблемы от таблеток...

— Я себе не враг.

— Значит, это Артемий Петрович так мечтает о потомстве, — она вернула мне драгоценный "протокол" и потянулась за листками для направлений. — Завтра утром вампиров покормишь. Отчеты, когда будут готовы, сразу неси. Гляну на тебя еще разок и отстану... Рада-то хоть?

Хороший вопрос. Второй раз за день его слышу и не могу ответить однозначно. Не обоснованный наукой, но жизненный опыт подсказывал, что бурно радоваться в таких делах — это громче звать на свою голову неприятности, поэтому да, радуюсь, но тихо и незаметно.

* * *

Остаток дня я гнала мысли о белых медведях, но заветную распечатку, которую не выпускала из рук, успела выучить до последней циферки. Улучив минутку, позвонила Романычеву, извинилась. Не до искусства мне сейчас, увы. Может, на днях?

— Мамаша, шуруй домой, — проявив нехарактерный гуманизм, приказала Крамолова. Надо будет ей что-нибудь подарить. — Приблудным спиногрызам ты десять раз сдалась, о своём собственном лучше подумай. Официально отпускаю, бестолочь! Иди уже.

Я согласилась, пошла собираться и... столкнулась с Настей, чтобы через минуту бежать решать ее проблему, на бегу застегивая халат. А проблемы, как здравомыслящие люди в темное время суток, поодиночке не ходят. Вот я и не заметила, как увязла.

Ближе к вечеру активизировался Воропаев, обещал после одиннадцати быть и велел не дожидаться. Для себя решила, что обязательно дождусь, иначе порвет меня новость на британский флаг. Попутно вспомнила, что в комплекте с уловом идет верный и наверняка голодный друг Печорин, а еды дома впритык... Удивительно, но от медведей мне удалось отвлечься.

Пополнить запасы и донести их до квартиры помогли тимуровцы. В благодарность я накормила их жареной картошкой и взялась за приготовление ужина. Сердобольный Ваня вызвался было выгулять Арчибальда, но обычно дружелюбный пес взглянул на него совсем не дружелюбно, и проветривать животину пошли втроем.

Во дворе было по-осеннему зябко и сыро. Срывавшийся весь день недоснег так и не стал полноценным снегом, только грязи намесил. Спустив Арчи с поводка — благо, двор хорошо освещался — я сунула в карманы озябшие руки. Перчатки-то по рассеянности оставила дома, а заклинание щитов в невербале отъедает слишком много сил.

— Я за сигаретами, — предупредил Алексей и юркнул в арку.

Лабрадор всё никак не мог найти себе места под солнцем, поэтому мы с Ваней остались в одиночестве. Парень топтался на месте, мучил воротник, то надвигая его чуть ли не на нос, то возвращая обратно и вытаскивая ворот свитера. Хмурился. Пальцы, затянутые в серую кожу перчаток, теребили пуговицы пальто. В отличие от товарищей по цеху, Нарышкин предпочитал деловой стиль и выглядел гораздо старше того же Касымова, который в своих джинсах, ветровке цвета молодой зелени и видавших виды кедах оставался вечным студентом.

— Вера Сергеевна, — позвал Ваня, — а можно спросить?

— Спрашивай.

— А... правда, что у нас главного врача смещают? — скороговоркой выпалил он.

— Что, слухи поползли?

— Ага.

— Ну, раз поползли, значит, правда, — улыбнулась я, ища взглядом Арчибальда.

— А... почему, не знаете?

— Только по секрету. Марья Васильевна решила баллотироваться в президенты.

Ваня хмыкнул. Окажись на его месте Зражевский, ляпнул бы что-то вроде: "А я вот слышал, что за взятки". В содержании слухов, как и в любви Крамоловой к самопиару, сомневаться не приходилось.

Интерн поддел носком ботинка мелкий камушек. На меня он не глядел.

— А личный вопрос можно?

— Смотря насколько личный. Ну, спрашивай, — вздохнула я.

— Давно вы замужем?

— С конца июня, — я свистнула, подзывая загулявшего питомца. — Арчибальд Батькович, ужин ждет! Тебя — чтобы есть, меня — чтобы готовить.

Неугомонное лабрадорище, делая всем, в том числе и самому себе, величайшее одолжение, позволило защелкнуть карабин поводка. Сколько не бьемся с ним, никаких команд, кроме "дай лапу" и "иди кушать", усвоить не может. Или не хочет.

— А вы?..

— Предупреждая следующий вопрос: да, люблю.

Ванька покраснел. Странно, что он вообще решился на разговор, пускай и такой куцый.

— Извините, — виновато буркнул он.

— Всё в порядке, не извиняйся. Я в курсе, что для общественного мнения больная тема: по любви мы вместе или по расчету. Не в курсе только, что тема болеет до сих пор.

— Вера Сергеевна, извините меня, пожалуйста, — упрямо мотнув головой, повторил Нарышкин. — Я...

— Я понимаю, Вань. Возможно, даже лучше, чем ты думаешь, но пойми и ты меня... ладно?

— Я понял. Извините.

Озябшая рука в кармане непроизвольно дернулась, однако я сжала пальцы в кулак. Никаких ободряющих жестов, никакой бабской жалости! Только хуже будет. Мне знакомо это чувство — чувство бездомной дворняги, которую мимоходом потрепали по загривку. В первую секунду появляется надежда, что ты нужен, что тебя заберут в теплый уютный дом с холодильником и диваном, но во вторую приходит горькое понимание. И от этого понимания в разы больнее. Лучше бы человек прошел мимо!

Из темной арки очень кстати выскочил Алексей.

— Чего так долго? — накинулся на однокурсника мой визави.

— Очередь, — вяло оправдывался Леша.

Они проводили меня до самой двери, проследили, чтобы заперлась на два оборота, и ушли. Эх, тимуровцы, тимуровцы...

* * *

Наверное, я не человек, а какой-нибудь Громозека с туманной планеты Чумароз, потому что на двенадцатой неделе беременности, когда нормальных женщин перестает тошнить, меня вдруг начало. Не иначе как самовнушение подействовало, или расконспирированные Штирлицы резвились. Пришлось спихнуть ответственность за варение обеда и тушение ужина на Люсьену, а самой спешно удирать из кухни.