— Подойди, али, — позвал его целитель, не разгибаясь. — Повязку я сделал, и вот, посмотри.
Подержал на пальце бронзовый треугольник, хмыкнул.
— Мда... Ему повезло, али. Очень повезло. Человека бы такой удар пронзил насквозь. И осколок был в опасном месте. Пусть теперь отдыхает, потерял много крови. Но восстановится быстро, только мышцы порезаны. Правая рука поначалу будет работать с трудом.
— Мы изготовим носилки... — заговорил кто-то из синта. Целитель отрезал:
— Сейчас невозможно! Пускай отлежится.
Къятта подумал пару мгновений и указал место в десятке шагов — пусть сделают там шалаш. Хватит мальчишке лежать в луже крови.
Два года назад мог поднять его и отнести куда надо, сейчас уже вряд ли. Забросил его левую руку себе на плечо, начал вставать. Тот вдруг шевельнулся.
— Я могу сам, — сказал тихо, но сейчас это не было возражением. Просто сказал. А дальше как старший решит.
— Ты не можешь. Идем. Недолго.
Словно каменный весь. Несмотря на усилия целителя, больно, и боится дернуться, показать эту боль. Нет, не ее — слабость. Не только старшему, себе самому.
Довел до шалаша; навстречу уже спешил целитель, он помог уложить раненого. Затем встретился взглядом с Къяттой, и тот поднялся, посмотрел на брата:
— Сейчас ты будешь спать. А потом я за тобой приду. — Къятта разговаривал нарочито спокойным тоном, словно с ребенком... или животным. Сейчас иначе нельзя.
Еще раз взглянул — лицо почти полностью скрыто в изготовленной наскоро травяной подушке, неровная густая прядь на щеке — и вышел.
Над головой сплетались ветви, совсем как в стенах шалаша, только тут сквозь них проглядывало синее-синее, темное небо.
"Он испугался остаться калекой... Чудо, что удалось удержать, что он не вскочил, себе доказать, что силы еще при нем..." — встряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. Заодно спугнул вечернего мотылька, вившегося возле лба.
Обратился к угрюмым охотникам:
— Вы отдохнули довольно. Ты и ты поедете дальше по следу этой девки, возьмете подмогу за Черным оврагом в селении, там есть кого выбрать. Будьте осторожны, не выйдет поймать — просто отметьте путь. А вы забирайте тело и везите окольным путем. Остальные будут со мной. И ты, — указал на целителя.
Наблюдая, как одни уезжают, другие сооружают носилки для тела, сам не прикоснулся ни к чему. Прислушивался — не донесется ли звук из шалаша? Нет, ничего. Может, и стоило бы вызвать сюда личного целителя дома, остаться здесь еще на пару дней. Но деду нужна будет его помощь, там сейчас такое поднимется...
Этот, извлекший осколок, сказал — отлежавшись, Кайе должен выдержать путь домой. Да, уж точно он постарается.
Бессонная ночь прошла под крики лесных тварей. Наконец рассвело, потом и солнечные блики замелькали на земле, на ветвях. Опустившись на колено, Къятта заглянул в шалаш, осторожно провел рукой по щеке младшего. Тот вздрогнул в забытьи, вызванном зельем, и не сразу открыл глаза.
— Мм?
— Скоро отправимся в путь, тебе придется подняться в седло. Иначе слишком долго, дома как следует отлежишься, — как чувствует себя, не стал спрашивать. Травы смягчили боль; пока не шевелится, все не так плохо. А потом... понятно все, что уж тут спрашивать. Если не можешь помочь — молчи. Зелья, которое бы и снимало боль, и сохраняло ясность рассудка, владение телом — нет.
Жаль, нельзя ехать вдвоем на одной грис, думал Къятта. Он уже не ребенок, обоих везти и самая крепкая грис не осилит. Услышал, что младший что-то говорит полушепотом, склонился к юноше. Тот вновь шевельнул губами:
— Я доеду. Смогу.
Конечно. Мальчишка скорее вывернет себя наизнанку, но не покажет слабости. И так уже...
— Постой... — шевельнул рукой, не в силах поднять ее. — Северянка... если поймаете, не трогай ее. И его... Я ведь сам... тебя ослушался.
— Да неужто! Но что тебе до тех крыс?
— Ничего. Но дед всегда говорит — из-за меня только проблемы у Рода. Если сейчас...
— Ты прав, — обронил Къятта очень зло.
Охота закончилась, и Къятта дорого дал бы, чтобы ее не было вовсе. Где-то там по следу заложницы едут другие, но это уже неважно. Он не сомневался, что северянка погибнет, в чаще или от рук какой-нибудь швали — и сейчас наплевать было на нее, какими бы осложнениями то ни грозило. Дорога обратно показалась бесконечной, да и двигались медленнее. Младший сам торопил — быстрее. Его пришлось привязать ремнями к седлу, иначе упал бы.
— Надоело так... скорей бы, — едва слышно сказал, единственное за все время пути.
— Если попробуешь ускорить бег грис, я тебя убью, — пообещал Къятта.
Да, не слишком долгим путь был на самом деле, но вымотал как никогда. Когда миновали первые поселения, Къятта испытал облегчение и радость. Он выбрал более длинную дорогу, чтобы не проезжать через чужие кварталы. Еще не хватало сплетен. Раненого окружили синта, а глазеть на всадников голытьба не осмелится. Мертвого провезли раньше, другим путем.
Дед встретил их тяжелым молчанием. Кайе устроили как можно лучше, домашний целитель осмотрел рану, заверил, что дела неплохи и поклялся глаз не спускать. Ему доверять можно, много весен он верен Ахатте и доказал свое мастерство.
Мальчишка скоро поправится, должен... а потом-то что?
Пытался найти успокоение рядом с Улиши, забыться, благо тело ее — сладкий мед и хмельное питье, и она рада была возвращению мужа... но все равно внутренним взором видел глаза — растерянные, испуганные, просящие. И надежда, что старший поможет. Он и помог, пообещав ударить чекели.
Что-то хрустнуло.
— Ай! — вскрикнула Улиши, и Къятта отшвырнул ее, не обращая внимания на слезы, катящиеся по щекам молодой женщины, на неестественно выгнутую руку, которую она держала на весу. Сломалась, отрешенно подумал он. Какие хрупкие кости — теперь неделю, не меньше, до нее не дотронуться...
— За что? Мне больно! — плакала она.
— Замолчи, самка ихи! — поднялся, не глядя на жену, откинул назад тяжелые волосы, шагнул к дверному пологу. Бросил на женщину косой взгляд, кликнул слугу, велел привести целителя. Другого, лучший занят.
Пошел прочь от нее.
Куда? — думал, шагая по коридору. Младший скоро поправится... но страшнее всего сейчас оказаться с ним рядом.
Дым шеили... темный напиток айка. Не помогало ничего. А может, и помогало, кто знает, как было бы без всего этого. Огромная золотая луна ползла по небу, задевая верхушки деревьев, отчего те качались, и подрагивала сама. Огромная — а ведь должна идти на ущерб. Сгинь, сказал он луне, и та послушалась, пропала за деревом. Это насмешило, но ненадолго. Он встал и не отходил от окна, надеясь, что ветерок унесет неприятные мысли. Но они крутились вокруг, свисали со стен и потолка паутиной.
Ты нужен мне, малыш. Я и сам не знал, как. Неважно, сколь ты силен — кажется, даже стань ты калекой, я любил бы тебя. Когда-то давно — наверное, нет, а теперь все иначе. Я и сам не заметил. Но ты... Неужели ты больше не считаешь меня близким, я для тебя только рука, держащая хлыст?
**
Ждала или нет его Чинья, неизвестно. Когда Къятта пришел, только забилась в угол, поскуливая, словно едва родившийся зверек.
— Он едва не погиб, — сказал Къятта, останавливаясь возле девушки.
Поскуливание оборвалось полувсхлипом — полувизгом, Чинья втянула голову в плечи и замерла.
А он... ничего не сделал.
Ранение брата и то, что было после, словно выжгло всё остальное. Не было ни сил, ни желания и смотреть на эту девку. Тем более что она сама все рассказала прежде чем ее начали спрашивать всерьез. Ее и не тронули даже. Только проверили правдивость слов.
Чинья отправилась проследить, как охранник поведет Этле к Киаль, как заложница оглушит его или вовсе убьет. Чтобы, если понадобится, сразу позвать городскую стражу. А может, сперва помочь пострадавшему, и только потом...
Но северянка, с провожатым своим совладав — вызвала у него приступ ужаса, да такой, что он скорчился у обочины и лишь подвывал — и Чинью за живой изгородью заметила. Наверное, даже не поняла, кто там, в трех шагах, таится, только и Чинью окатило непереносимым страхом, как ледяной волной вперемешку с битым стеклом. А потом, когда подбежали люди, она и не соображала, что говорит, плакала, жаловалась и сама случайно все выложила.
Ну а потом, когда ей занялись по-настоящему — подтвердила. Только говорила невнятно по-прежнему, теперь не от насланного кем-то другим ужаса — от осознания, что сама за собой ловушку захлопнула.
Къятта, когда пришел к ней, задал только один вопрос. Спросил только, зачем ей это понадобилось, об этом ведь так и не сказала допросчикам. Твердила только одно — никто не велел, я сама, я сама. Но сейчас Чинья прошептала несколько слов, взгляда не поднимая. Ответ ошеломил на мгновение; потом Къятта расхохотался. Некоторые вещи не придумать, как ни старайся. Из-за бредовых помыслов какой-тоникчемной девки все вверх дном. Да, колесо судьбы крутят не только великаны, но и мошкара...
Это было бы так смешно, случись с кем-нибудь другим. Оставался еще один вопрос, и вот его отчего-то забыли задать.
— Скажи, а северянка почему сделала эту глупость? Ей-то зачем бежать?
Из горла девушки вырвалось нечто нечленораздельное, и она замотала головой. Къятта присел рядом, продолжал, настойчиво, желая окончательно разобраться — все так, как он слышал, или все же есть иная причина, более веская:
— Она оставила своего брата. На что рассчитывала? Или они были в ссоре?
Но Чинья только мотала головой и вздрагивала — жалкий комочек в углу. Со вздохом Къятта поднялся. Мир сходит с ума... А Чинья — ее уже не существовало, пусть она еще была жива.
Чинья вновь шевельнулась, рассыпая по полу кольца волос, и Къятта вспомнил — ведь это благодаря ей Кайе стал прежним, перестал сходить с ума от боли и ярости. Она все-таки пригодилась тогда. Нет, Кайе ее не любил, но все же был искренне рад, что она появилась в доме... и очередная игрушка вновь у него не задержится.
Глаза брата... снова не просто увидел — ощутил этот взгляд. Если бы не ловушка северянки, кем бы они оба продолжили быть — и может ли что-нибудь измениться?
На сей раз в большом, украшенном мозаикой зале, способном вместить несколько десятков человек, собрались не только домочадцы Ахатты — все взрослые, принадлежащие Роду — те, кто пожелал придти. А пожелали почти все. Кайе был чуть не единственным совершеннолетним, кого не оказалось на домашнем совете, но он не встанет еще несколько дней.
Случай неслыханный — среди "своих", взятых под руку Рода, встречались нарушители закона, даже предатели, хоть и давно, но никто и никогда не предавал покровителей ради Севера — да еще тех, о милости которых просил совсем недавно.
Слуги расставили в зале достаточно скамей, но кроме Ахатты и двух старых женщин никто не сидел. Сходились, расходились, заводя разговор с другими и вновь возвращаясь к прежним собеседникам. Нъенна с женой разве что по стенам не бегали, доказывая — они не делали зла северянке и никак не помогали бежать. Да она жила лучше, чем многие Сильнейшие Асталы! А что пускали Чинью беспрепятственно и не следили за девушками, так свою служанку прислала сама Киаль, не подозревать же ее!
Эту Чинью все-таки подкупили, сказал кто-то, и Ахатта задумчиво кивнул, допуская подобное. Но она не смогла бы солгать на допросе, возразил кто-то еще. Иначе все наши зелья правды стоят меньше грязи, и "читающие души" вместе с ними. На ней нет и тени чужого воздействия, чтобы сама забыла. Просто неблагодарная двуличная тварь. С этим согласились почти все, это было приятней, чем думать о незримом враге.
Киаль испытывала не злость — обиду.
— Мы же все дали ей! — горько и недоуменно говорила каждому родичу. — Им обеим!
— Да замолчи ты! — сказал наконец Къятта, когда сестра в пятый раз произнесла это подле него.
Что Чинья умрет, и речи не шло — само собой. Кроме матери, у нее не было родственников — жаль. Осталось решить, как именно умрут обе — мать тоже должна получить нелегкую смерть. За то, что вырастила такую дочь, что позволила ей, не уследила... Вся Астала должна видеть — нельзя невозбранно идти против Рода Тайау, считать, что можешь играть им, как мячиком.
Одна из женщин предложила вывести их в общий круг Асталы и убить там — пусть видят все, что мы не покрываем виновников. В круге нельзя сделать смерть очень медленной, возразили ей. А эти — особенно Чинья, мать еще куда ни шло — заслужили смерти не только жестокой, но и весьма долгой.
Неожиданно старший внук Ахатты сказал: нет. Ни круга, ничего такого не будет. В конце концов, она принадлежит брату, а он сказал — мне все равно, решай сам. Значит, она моя полностью, и решение приму — я. И, сквозь зубы, ожидая возражений, обронил: мать Чиньи будет жить. Отправить ее на окраины, пусть перебивается, как сможет. Но не из Асталы, не к людям, которые ни о чем не знают. Ей будет куда тяжелее помнить, что натворила дочь, и она сама воспитала такую. Думаете, это слишком легко?
Обвел собравшихся взглядом таким же яростным, как у младшего, когда тот отстаивал что-нибудь. Возражений так и не прозвучало.
К подножью Хранительницы Чинью привел вечером — один, без синта или иных сопровождающих. Та безучастно шла рядом, бежать не пыталась. На полдороги остановился, развернул ее к себе, спросил, глядя в глаза:
— Тебе уже все равно. Скажи честно — все действительно так, как ты рассказала? Никто тебя не подкупил, чтобы навредила нашему Роду?
Та опустила лицо и помотала головой. Тяжелые кольца волос будто клонили голову к земле — так и шла дальше, не поднимая лица. На ступенях их уже ожидали служители, готовые принять девушку. Он отдал приказ одному из них, и тот повиновался; скоро вернулся с чашей, протянул Къятте, не в силах согнать с лица удивление. Тот не обратил внимания на служителя — хоть бы тот явился синий в полосочку, все равно. Смотрел только на Чинью.
— Пей! — подал ей чашу. Девушка протянула руку, но та задрожала — не удержит. Тогда он прислонил чашу к ее губам. Чинья едва не захлебнулась, делая глоток — спазмом пережатое горло не принимало питье; но второй глоток вышел легче, и скоро она уже пила покорно, из чужих рук, будто собственные ее не были свободны. Потом подняла голову, вытерла случайную каплю над верхней губой. Огляделась — зрачки больше радужки. Еще ближе придвинулась к единственному знакомому здесь человеку.
Служители стояли рядом, одинаковые в черно — белых длинных одеждах с вытканными на подоле языками пламени. А Чинья вцепилась в его запястье, намертво; пальцы можно разжать, но зачем? Глаза девушки, уже замутненные дурманящим напитком, смотрели в небо. Она почти не дрожала — только изредка крупная судорога сводила тело... и оно тут же расслаблялось. Скоро Чинья совсем успокоится — велика власть айка.
— Пошли, — потянул ее за собой. Вверх по ступеням.
Вечер пришел слишком быстро. Рваные, неприятные облака грязно — бурого цвета, теплый ветер, пахнущий болотными испарениями... Пусто вокруг, и на стене чужого дома догорает солнечное пятно.
