Контуберналис Юлия Цезаря

— Я же тебе говорила, отец! Иван Сальватор — моя партия! Он великий герой! И красивый и великодушный патриций! Он достоин меня, как и я — его! И я буду его женой! Клянусь Юноной, моей покровительницей!

— Будешь, будешь, — успокоил девушку отец. — Не переживай. Вот как только наш правитель, божественный Цезарь, вернется из победоносного похода в Рим, мы тотчас же и сыграем свадьбу.

— Надеюсь, война будет скоротечной и благополучной, и мы успеем подготовить торжества к двадцатому июню. Отец, я уже выбрала этот день для свадьбы.

— Двадцатое июня? Что же, хорошая дата. Двадцатого, так двадцатого. Буду готовить тебе приданное.

— Благодарю тебя, мой любимый и несравненный отец, о такой заботе.

— Ты у меня одна, драгоценность великая, вот я о тебе и забочусь. Да хранят тебя боги! Хорошо, Домиция, я последую далее по своим государственным делам, а ты оставайся.

— Хорошо. Вале, отец!

— Вале, дочь моя! Встретимся вечером!..

Долабелла ушел. Домиция, купив паллу и тунику, покинула лавку и вышла с рабыней на улицу. Хозяйка и служанка сели в паланкин, рабы дружно схватились за палки и подняли носилки.

Когда знатную патрицианку несли по улицам Рима, она то и дело слышала обрывки фраз, разговоры, полемики и диспуты о вчерашнем поединке Квинта Фаррела и Ивана Сальватора. Возле одних споривших, бывшего легионера и бывшего морского пехотинца, Домиция приказала остановить паланкин. Ветераны так увлеченно спорили, что даже не заметили, как возле них появились роскошные носилки.

— Послушай, Аквиний, его послал Юпитер на помощь Цезарю. Варвар полубог, посему он и уделал Квинта Фаррела, — говорил ветеран-моряк. — Простому смертному не одолеть в честном бою такого великого бойца и чемпиона как Квинт Фаррел. Я видел своим глазами, как в том году он в Цирке Тарквиния расправлялся со своими соперниками, словно те для него были беспомощные и слабосильные котята. Он швырял их, бросал, удушал, ломал им суставы, рвал сухожилия. Ему не было равных! А здесь какой-то юноша из славянского племени взял и расправился с лучшим борцом панкратиона. Так не бывает. Вот я и говорю, что он победил трибуна с божьей помощью. Его послал Юпитер.

— Что за бред нумидийской кобылы! — не соглашался со своим оппонентом ветеран-легионер. — Даже лягушки Ахерона будут квакать и смеяться, услышав твои безумные речи, Луций. Доблестный Иван Сальватор просто владеет каким-то славянским единоборством. И эта борьба посильнее панкратиона. Там в ход идут в основном ноги и невероятные прыжки и тоже с применением ног. Вот почему славный Сальватор и одержал победу над трибуном. Говорят, Фаррел не мог к нему долго подступиться, Сальватор сдерживал его атаки этими ножными ударами. После трибуну удалось повалить Сальватора, но Фаррел не смог добить своего противника. Тот изловчился и вывернулся из знаменитого "Железного объятья Фаррела" и снова бросился в атаку. Его невероятный по красоте удар ногой со стремительным вращением и вывел, как ты говоришь, непобедимого чемпиона по панкратиону Квинта Фаррела из строя. Говорят, трибун после этого приема лежал минут пять как мертвый. Все думали, что он погиб. Но боги пощадили его и он очнулся. Иван Сальватор просто искусный чемпион по своей борьбе, вот и побеждает противников.

— Никакой он не искусный чемпион! — продолжал упорствовать Луций. — Боги ему помогли в борьбе, а от Фаррела отвернулись. Иван Сальватор — любимчик Юпитера и Венеры, покровителей Цезаря. Вот почему они и прислали варвара на помощь императору. Ужели не вполне ясно, Аквиний?

— Тебя послушать, Луций, то все неудачи человека можно списать на немилость богов, а все удачи — на их хорошее расположение.

— А как же иначе!

— Так выходит тебя Бахус заставляет лакать амфорами велитернское вино и падать от бесчувствия в придорожную канаву и мочиться под себя?

— Он, точно он, кто же еще?!

Аквиний с усмешкой покачал головой.

— Да, да, так я тебе и поверил, Луций. Списывай свой порок на Бахуса, Юпитера, Нептуна или вообще на любого фата. А то, что Ивана Сальватора полюбила первая красавица Рима — Домиция Долабелла — это тоже прихоть богов?

— А как же! И я тебе приведу весьма убедительное доказательство!

— Какое такое доказательство?!

— А такое! Домиция была помолвлена с Фаррелом, и у них в этом году должна была состояться свадьба. И тут вдруг с небес появляется славянский варвар Иван Сальватор — и сразу покоряет сердце лучшей женщины Рима! Заметь, сразу! Да ты знаешь, Аквиний, что за ее сердце бились лучшие патриции республики и правители заморских стран — и тут на тебе! Контуберналис Цезаря с первой атаки захватывает в плен сердце и душу Домиции. Здесь без вмешательства Юпитера и других богов вряд ли обошлось.

— А если Иван Сальватор красив, знатен, богат, силен, великодушен, справедлив, знаменит, популярен у народа и бьет таких бойцов как Фаррел, то почему бы Домиции не полюбить такого героя? Ее привлекают его внешнее и душевные качества. Такая как Домиция, девушка с истинно римским характером, блистательным умом и обладающая несравненной красотой, вряд ли полюбит кого-то мужчину по прихоти богов. Она сама — богиня!

— Ты защищаешь варвара Сальватора потому, что он любимец Цезаря. А ты до безумства обожаешь императора, и все его фавориты — твои фавориты.

— А ты разве не обожаешь нашего божественного Цезаря, славного представителя рода Юлией, непобедимого императора и царя царей всего мира, а?!

— Не так как ты! Я лично бывший сторонник Помпея Великого. Вот это был герой. Притом, я — республиканец, а не монархист, как ты, Аквиний.

— Ах, ты республиканец, беспробудный пьяница Луций, — грозно надвинулся на ветерана-моряка Аквиний. — Тогда я задам тебе трепку, морская форель! Я повторю вчерашний подвиг славного Ивана Сальватора в бою против Квинта Фаррела. Я вырву тебе твой поганый язык и оторву твою глупую башку, чтобы ты не хулил моего Цезаря и его контуберналиса на каждом углу Эсквилина и Сабуры.

Луций испугано попятился.

— Что ты, Аквиний, остынь, я не то хотел сказать, клянусь Фидесом!

— А я сейчас скажу то, что я хотел. Причем кулаками, а где надо и ногами...

Луций поднял руки, чтобы защищаться от разгневанного товарища. Тут бы и стычке состояться, но в нее вмешалась слушавшая до этого спор ветеранов Домиция.

— Аквиний! — громко и властно позвала к себе легионера знатная патрицианка.

И тут только спорщики заметили роскошный паланкин Домиции.

— Какая-то знатная матрона зовет тебя, Аквиний, — насторожено сказал моряк.

Ветеран-легионер тоже насторожился:

"Кто это? И откуда матрона знает его имя? И главное, что ей от него нужно?"

Аквиний, заметно волнуясь, подошел к паланкину, отогнул одну из шторок... и остолбенел! Домиция Долабелла! О, Юпитер Статор! Не может быть!

Девушка по-доброму улыбнулась ошеломленному ветерану и протянула ему мешочек с динариями.

— Возьми эти монеты, доблестный Аквиний. Ты славно бился за Цезаря на войне. За него, за честное имя его, ты славно бьешься и в мирной жизни. Ты обожаешь нашего властителя и его друзей. Хвала и честь тебе, Аквиний. Выпей с твоим политическим и философским оппонентом Луцием за здоровье нашего божественного Цезаря и его верного друга — Ивана Сальватора! И будь здоров!.. Эй, носильщики, вперед! Несите меня к моему дому! Да живее! Ида!..

Молодая невольница закрыла шторку, рабы подняли носилки и тронулись в путь. А Аквиний долго находился в ступоре. Он мял мешочек с деньгами и все глядел недвижимым взглядом в конец улицы, в то место, где скрылся средь толпы паланкин прекрасной Домиции.

Не на шутку обеспокоенный и в тоже время удивленный Луций подошел к товарищу и стал его трясти.

— Очнись, Аквиний! Что с тобой?" Кто дал тебе эти деньги?! Кто она?! Ну, говори, не молчи! Аквиний! Да порази тебя молнии Нептуна!

— Домиция Долабелла, — только и мог вымолвить бывший легионер.

— Кто? — поразился словам друга Луций.

— Домиция Долабелла... — повторил, словно в сомнамбуле, Аквиний. — Она вручила мне монеты и сказала, чтобы мы выпили за здоровье Цезаря и его друга Ивана Сальватора.

— Вот и славно, мой верный Аквиний! — обрадовался бесплатной выпивке моряк — Отчего бы не хлебнуть тускуланского за здоровье Цезаря и его спасителя! Давай, двигаем в харчевню "Триера", закажем зайчатину с овощами и вина, самого хорошего и вкусного! Да побольше! А, Домиция, какая она! Красивая, а?! Красивая? Я ее никогда не видел! А ты счастливчик, Аквиний! И на лучшую девушку Рима взглянул, да еще и деньги заполучил! Ну, пойдем, пойдем, мой славный Аквиний! Я теперь горой за Цезаря и его друзей. Я теперь монархист, а не республиканец!

Луций тараторил не преставая, засыпал Аквиния вопросами, и плавно, но верно направлял внезапно обогатившегося друга к харчевне "Триера".

А Домиция ехала в паланкине и ее одолевала гордость за своего суженого.

"Какой он все-таки герой, мой доблестный Иван Сальватор! Он — настоящий Геркулес! Он — славянский бог! Любимый не испугался биться за меня против Фаррела, прекрасно зная, что трибун непобедимый и многократный чемпион Рима по борьбе. Иван — мужественный воин! Он лучший из лучших. Он — первый среди мужчин, я — первая среди женщин! Значит, мы будем самой лучшей парой на свете! Аве, Иван Сальватор! Скоро мы встретимся!"

Какое-то невиданное и упоительное счастье царило в ее ликующей душе. Скоро она будет женой самого Ивана Сальватора!

* * *

И снова резиденция верховного понтифика на Форуме. И те же действующие лица: император Гай Юлий Цезарь и его любимчик Иван Сальватор, он же — Иван Родин.

Цезарь с укором посмотрел на фаворита.

— Иван Сальватор, мой верный и доблестный контуберналис, отчего ты не рассказал мне, своему отцу и покровителю, о договоре с Квинтом Фаррелом, о приготовлениях к схватке и о самой схватке? Отвечай немедленно.

Иван виновато опустил глаза.

— Я дал слово трибуну, что оставлю наш уговор в тайне как и сами приготовления к поединку. Я не мог иначе, меня могли обозвать болтуном и клятвопреступником. Надо мной смеялся бы весь Рим. Вон смотрите, любимчик Цезаря идет Иван Сальватор — человек, не держащий своего слова! Разве он после этого мужчина? А как бы ты поступил, Цезарь, на моем месте? Ужели ты стал бы нарушать свою клятву, данную тобою. И разве ты когда-нибудь нарушал свои обещания и обеты.

— Мальчик мой, весь Рим бы не смеялся над тобой, а плакал на Аппиевой дороге. А плакал бы в том случае, если бы попал в засаду к Фаррелу у терм на Марсовом поле и, он, просто пронзив тебя из-за угла, благополучно бы скрылся. И вместе с Римским народом рыдал бы и я мужественный Цезарь. Ты этого хотел, Иван Сальватор?

— Нет, ни в коем случае, мой Цезарь! Я очень хотел выжить в этой жестокой схватке. Чтобы не огорчить тебя и мою Домицию. Я очень хотел жить и очень хотел выиграть этот бой. Не осуждай меня, мой покровитель, но если бы я не принял условия Фаррела, весь Рим узнал бы об этом позорном отказе и меня прозвали бы трусом! Разве ты бы гордился мною после этого, мой божественный Цезарь? А Домиция? Она бы тоже отвернулась от Ивана Сальватора, прослышав, что я отказался биться за нее.

Строгий взгляд императора несколько оттаял, Цезарь улыбнулся.

— Ты точно мое отражение в воде, мой мальчик! Ты такой, как я в молодости! Боевой, принципиальный и решительный! На твоем месте я бы тоже сразился с Фаррелом. Тем более за красивую женщину! — Диктатор тепло обнял своего контуберналиса. — Я тебя не осуждаю, Иван Сальватор! Ты и вправду герой! Олимпийский герой! Хвала Юпитеру за такого сына!

Родин заулыбался: он прощен великим императором.

— Единственное, что прошу у тебя, мой славный Иван — это в следующий и во всякий другой раз предупреждать меня о своих замыслах, клятвах, обещаниях, договорах, уговорах. Я должен знать, что с тобой будет происходить и что мне предпринимать в этих случаях. У тебя еще мало опыта в политических интригах. Тебя съедят и не подавятся эти хищные акулы по имени наши враги. А я знаю, как с ними сражаться и подскажу в нужный момент что с ними делать.

— Хорошо, мой Цезарь. Обещаю, что буду докладывать тебя о моих действиях.

— Вот и славно, мой мальчик! И все же мне старику весьма интересно как ты одолел такого непобедимого борца как Фаррел?

— А вот как, мой Цезарь... — и Родин стал во всех мельчайших подробностях рассказывать о ходе поединка, а диктатор с великим интересом слушал контуберналиса.

Когда Иван закончил свое повествование, диктатор невольно воскликнул:

— Честь и хвала тебе, Иван Сальватор! Ты римский Ахиллес! Герой! Меня поразило твое мужество и несгибаемая воля к победе. Ты будешь достойным продолжателем дела Цезаря вместе с моим Октавианом!

Родин подумал:

"Интересно, почему говоря о наследниках его дела, Цезарь не упомянул имя Антоний? Не так доверяет ему как прежде?"

А вслух сказал:

— Спасибо за теплые слова, мой Цезарь! Я всегда беру пример с тебя, великий император.

— Все верно, римский герой Иван Сальватор, с меня брать пример не зазорно. Я велик во всем, и можно поучиться у меня многих вещам: политике, риторике, философии, полководческому искусству, писательскому мастерству, а также как управлять государством и толпой и всему, всему прочему. Моих талантов не сосчитать, на то я и царь царей Гай Юлий Цезарь. Находясь подле меня, ты, любимец всех богов, приобретешь много полезного и ценного. А эти все знания тебе, несомненно, пригодиться в жизни. Ты и Октавиан будете во главе Рима, вам править республикой.

— Я буду учиться у тебя Цезарь всему, обещаю.

— Вот и славно, мой римский Ахиллес! А сейчас продемонстрируй своему отцу тот удар, которым ты победил Фаррела. Мне весьма любопытно взглянуть на него. Весь Рим, от плебеев и патрициев, от нищих и богатых, обсуждает этот прием. И помилуй Юпитер, только не на мене показывай этот великолепный удар, — засмеялся диктатор. — А то некому будет покорять Парфию! Аве, Сальватор!

Довольная улыбка скользнула по губам Родина. Он снял меч с перевязью, доспехи, сандалии, вышел на центр кабинета и принялся демонстрировать Цезарю уширо-маваши-гери, а также и другие удары, с помощью которых он держал оборону против Квинта Фаррела...

* * *

Сегодня Иван сопровождал Цезаря на кладбище Марсового поля. Десять лет назад здесь была похоронена его любимая дочь Юлия Цезарис.

Студент-историк Иван Родин хорошо знал биографию Юлии и то, как Цезарь горячо любил свою дочку и как потом после ее трагической кончины скорбел и убивался по ней. В сорок шестом году до нашей эры, в августе, он даже провёл грандиозные гладиаторские игры в её честь. Также в честь Юлии были названы и несколько городов Римской республики.

Юлия Цезарис родилась в семье Гая Юлия Цезаря и его первой жены, Корнелии Цинны — дочери консула Луция Корнелия Цинны. Когда ее мать умерла при родах, Юлии было восемь лет. Ее воспитанием занималась её бабка — Аврелия Котта.

Цезарь всегда использовал доверие и любовь дочки в угоду своим политическим амбициям. Юлия была неплохим средством для достижения карьерных целей.