— За ныряния на глубину, — плечи брюнета сами собой гордо расправились.
— Дай взгляну, — это была не просьба — приказ, и властно протянутая ладонь Гильгамеша ещё больше подчёркивала категоричность требования. Однако непроницательный лицеист с готовностью отцепил от рубашки медаль.
Некоторое время Гильгамеш будто бы с интересом вертел в руках искусно выполненный значок, от отполированной поверхности которого отскакивали солнечные зайчики. Затем протянул:
— Хорошо ныряешь, значит?
— Д-да, — уже без прежнего энтузиазма ответил брюнет, с тревогой наблюдая, как Властитель Лицея высоко подкидывает над водой медаль, но тут же, впрочем, ловко её ловит.
— Ну что ж, вот на остановке твои умения и проверим, — усмехнулся Гильгамеш и многозначительно взглянул на вновь летящий вверх значок.
Брюнет было открыл рот, но так и остался молча глотать воздух, словно уже готовая вылететь фраза застыла у него в горле. Теперь он заметил и хищный излом губ, и гневно сдвинутые к переносице брови — но было поздно. Властитель Лицея был в бешенстве, и за плохое настроение повелителя парню предстояло расплатиться так дорогой ему наградой, которая скоро должна была отправиться на морское дно.
Гильгамеш с удовольствием наблюдал, как самодовольное выражение лица ныряльщика превращается в маску ужаса. Он не боялся, что лицеист бросится на него с кулаками, и в какой-то мере даже ждал этого: подрался бы, хоть душу отвел бы. Однако брюнет оказался слишком труслив, чтобы бросать вызов лидеру, и предпочел переговоры:
— Гильгамеш, у меня и в мыслях не было переходить тебе дорогу. Скажи, в чем я провинился, и я заглажу свою вину, — в голосе читалось отчаяние.
'Ладно, за покорность всё же прощу', — решил про себя Гильгамеш, как вдруг заметил, как уголки губ одной из девушек дёрнулись в нечто наподобие улыбки. Да, так оно и было: приятели брюнета радовались, что гнев Властителя Лицея направлен не на них.
Взмахом руки прервав парня, Гильгамеш обратился к не ожидавшей никакого подвоха лицеистке:
— Кстати, это не твоя сестрёнка учится в девятом классе?
— Моя, — тут же побледнев как мел, выдавила из себя девушка.
— А она симпатичная. Я тут думаю её к себе на вечеринку пригласить, — продолжил парень, притворяясь, будто не замечает исказившегося лица лицеистки. Празднества Властителя Лицея отличались особым разгулом, а сам хозяин торжеств имел славу коварного искусителя сердец. Неудивительно, что предложение Гильгамеша, которое, по идее, должно было быть расценено как высшая милость, так напугало девушку, младшей сестре которой только недавно исполнилось шестнадцать лет.
Теперь уже в глазах всех людей читался страх. Надежда, что опасность миновала, оказалась ложной, и пару минут назад веселившаяся компания стояла безмолвно, ожидая, какую кару придумал для каждого из них Властитель Лицея.
— Гиил! Эй! Чего ты там стоишь? — донеслось вдруг до них откуда-то сверху.
Все подняли головы: Энкиду стоял на поднимающейся на верхнюю палубу лестнице и, сложив ладони рупором, старался перекричать шум корабля. Заметив, что ему удалось привлечь к себе внимание, юноша широко улыбнулся и активно замахал руками. Ничем несдерживаемые, треплющиеся на ветру зелёные волосы, рыжие точки веснушек, рассыпанные ярким южным солнцем по носу — сходства с ангелом было мало. Но сейчас для лицеистов юноша выглядел именно посланником небес, ибо только Принц Лицея умел умерить ярость Гильгамеша. И точно: что-то переменилось в лице грозного Властителя Лицея, словно гнев, бушевавший до этого в его душе, растерял свой запал.
— Сейчас, — крикнул он другу и повернулся к своим 'подсудимым'. Пожалуй, они и вправду уже были достаточно напуганы: тихие, глаза потуплены... 'На этот раз хватит', — решил про себя Гильгамеш.
— Сейчас через час, — поторопил его не боявшийся вступать в перепалки Энкиду, — Давай быстрей.
— Уже иду, — пообещал парень.
Затем смерил группу лицеистов последним прожигающим взглядом и процедил:
— Ржёте, как шакалы. На другом конце палубы слышно, — люди, осознав, наконец-то, чем прогневили Властителя Лицея, торопливо закивали, но тот нетерпеливо перебил их. — Некогда мне ваши извинения слушать. Да и скучно. Лови, — в руки не помнящему себя от счастья брюнету упала медаль.
— Привет сестренке, пусть подрастает, — кивнул Гильгамеш лицеистке и пошел догонять Энкиду. Что-то он действительно задержался.
Поднимаясь по гулкой металлической лестнице, парень размышлял о том, сколько нового привнес Энкиду в его жизнь, появившись однажды на пороге Лицея. Ведь не одни лицеисты почувствовали на палубе смену настроения Гильгамеша: сам парень тоже отдавал себе отчет в том, что друг свел его гнев на нет. В чем таилась это магическое обаяние? Сколько бы Гильгамеш ни пытался, он не мог понять, но каждый раз под мягким травянисто-зеленым взглядом его сердце наполнялось легкостью и спокойствием. Становились неважными поводы для недовольства, и куда-то улетучивалось раздражение: Энкиду как будто рассеивал негативные эмоции друга. И Гильгамеш тянулся к нему, единственному, кто мог подарить ему то домашнее тепло, без которого не может прожить ни один человек.
Догнал он Энкиду, правда, только на верхней палубе. Решив не дожидаться, пока Гильгамеш закончит ставить компанию на место, юноша первым поднялся наверх и теперь сидел на скамейке, смотря на несущееся навстречу море. Палуба по большей части пустовала, и вежливая маска исчезла с его лица, уступив место обычному флегматичному спокойствию. Густые волосы перекатывались зелеными волнами по спине и плечам: свежий ветер, гулявший по кораблю, был здесь особенно силен.
Всё ещё переводя дух после стремительной пробежки по лестнице, Гильгамеш собрался было попенять другу, что тот не подождал его, но тот как будто догадался о его мыслях:
— И не смотри на меня с таким недовольством, — категоричным тоном заявил Энкиду. — Сам на невесть сколько пропал, а я тебя ещё и жди.
'Преданный, а своевольный. Как кошка', — пронеслось в голове у Гильгамеша. Такое сравнение приходило ему на ум уже не в первый раз. Несмотря на завидное единение, царившее между друзьями, Энкиду не робел поступать порой по-своему, если считал это нужным. Не давя на не выносившего приказов Гильгамеша и не начиная лишних споров, он просто брал и делал, как изначально намеревался. И, пожалуй, Энкиду бы единственным, кто имел право идти против желаний Властителя Лицея. Гильгамеш очень уважал друга за умение быть солидарным с ним и в то же время сохранять за собой свободу мнения. Именно это делало их дружбу дружбой. Именно поэтому Гильгамеш относился к Энкиду, как к равному, и прислушивался к его мнению.
Однако надо было возвращаться к реальности. Выговор, сделанный Энкиду, был вполне обоснованным и требовал объяснений. Надо было хотя бы разыскать друга после того, как все поднялись на борт, а Гильгамеш не сделал даже этого. И как так всё получилось? Тем не менее, выхода не было. Не найдя никаких оправданий в свою пользу, парень собрался было извиняться, но Энкиду опять опередил его:
— Хорошо здесь, правда? — миролюбивый тон показывал, что, в сущности, юноша совсем не сердится на друга. — Тихо, и красивое море.
Вид с верхней палубы действительно завораживал: темно-синее, почти черное море величаво несло свои плотные волны, заставляя кораблик вздёргивать носом на наиболее крупных из них. Суденышко давным-давно покинуло бухту и теперь мчалось вдоль прибрежных скал. Древние, корявые, сиренево-серые (а некоторые — бежевые, в косых параллельных полосках, словно слоеное пирожное), скалы возвышались из бессильно грызущего их моря, словно гигантские кости Земли. Казалось, все они — отроги одного исполинского скелета, что простирается на многие километры под мрачной толщей воды, под морским песком и под землёй. Но в отличие от костей, от вековых скал не веяло дыханием смерти: верхушки их поросли густой зеленью, а к подножию, в укромных бухточках, прибивались моторные лодки туристов.
— Ну так как, ты не поедешь учиться за границу? — нарушил молчание Гильгамеш.
— Нет, — помотал головой Энкиду, глядя на горизонт, где бескрайнее море сливалось со светлым, почти белым небом.
Гильгамеш с удовольствием отметил, что в последнее время его друг стал прежним. Исчезли приступы беспричинной хандры — не той задумчивой меланхолии, которая была естественной частью его характера — а мрачной, беспросветной депрессии, в которую на протяжении двух месяцев Энкиду то и дело впадал, и которой Гильгамеш не мог найти причину. Потом выяснилось, что у друга действительно наметились разногласия с родителями: те хотели, чтобы их сын получал высшее образование за границей, в то время как сам юноша был настроен продолжать учёбу вместе с другом. Родители оставались единственными людьми, которых Энкиду по-прежнему остерегался и против которых внутренне боялся идти. Даже несмотря на поддержку Гильгамеша. Но теперь, похоже, всё разрешилось, так как Энкиду вновь пребывал в хорошем расположении духа.
— Значит, и дальше будем вместе, — одобрил новость Гильгамеш. — О, Артурия!
Девушка шла по нижней палубе, судя по всему, от ранее отчитанной им компании.
— Вот поборница справедливости, — фыркнул парень. — Ты меня, кстати, вовремя окликнул: ещё бы немного, и она бы накинулась на меня, словно разъяренная львица, — всё то время, что Гильгамеш строил лицеистов, Артурия на самом деле сверлила взглядом его спину, готовая в любой момент прийти людям на помощь.
— То есть, ты не хотел бы, чтобы она к тебе приставала?
— Да нет, почему же: Артурия очень забавна, когда злится, — возразил Гильгамеш, любуясь чеканной походкой девушки.
— Ааа, ну ладно, — с непонятным для Гильгамеша разочарованием протянул друг.
'А почему ты об этом спрашиваешь?' — хотел поинтересоваться парень, озадаченный как постановкой вопроса, так и интонацией, с которой он был задан, но не успел: Энкиду, по-видимому, удовлетворившись полученным ответом, сменил тему:
— Как твой отец?
— О боги, Эн, вот только не начинай всё сначала, — с досадой отмахнулся Гильгамеш. Худшего предмета для разговора сложно было придумать.
— Он тебя любит, — тон, которым были произнесены слова, не оставлял сомнений, что друг не собирался закрывать неприятную беседу.
— На словах можно любить кого угодно и сколько угодно, — заметил Гильгамеш, и в его голосе прорезались надменные нотки.
— Однако твой отец никогда не пытался изменить тебя. Гил, послушай: мы оба знаем, что такое одиночество, но мои родители всегда стремились полностью контролировать мою жизнь. Одно время я думал, что никогда не прощу их за это. Но встреча с тобой изменила меня. После неё я понял, что есть и обратная сторона медали, и это помогло мне в некоторой степени примириться со своим детством. Тебе это тоже необходимо. Я знаю, ты его презираешь, но попытайся ещё раз. Больше у тебя никого нет, — забыв про морскую панораму, Энкиду серьёзно смотрел на друга в надежде воздействовать на него скорее взглядом, чем словами.
— У меня есть ты, — вскинулся Гильгамеш. — Мы же поклялись быть друг другу братьями.
— И всегда ими будем. Но жить с родным отцом и избегать его тоже не вариант. Почему ты не хочешь прислушаться ко мне?
— Мы похожи, но не одинаковы, — покачал головой в знак отказа парень.
— Вот как? Хорошо, я не хочу и не могу тебя заставлять. Но я делаю вывод, что мои слова для тебя ничего не значат, так? — травянисто-зеленые глаза сузились и свирепо сверкнули.
Повисло молчание: Гильгамеш колебался. Он мучительно хмурил лоб, борясь с собственными чувствами, и тяжелый взгляд Энкиду давил на него. Наконец парень, сдаваясь, вздохнул:
— Хорошо, я попытаюсь.
— Молодец, — хлопнул его по плечу Энкиду и вновь повернулся к морю. — Оу, остановка!
Солнце уже вкатилось на самый верх неба, и огненная жара стала совсем нестерпима. Даже морской ветер не приносил должного облегчения, и, чтобы лицеисты окончательно не спеклись, капитан завернул корабль в крохотную бухту, где молодёжь могла поплавать и освежиться. Пристани оборудовано не было: это был дикий, необлагороженный человеческой рукой пляж, поэтому близко к суше судно подойти не могло. Впрочем, доплыть до каменистой отмели не составляло труда, и все, кто не боялись глубины, с радостью попрыгали в воду. Море здесь было настолько прозрачным, что даже на большой глубине отчётливо виднелись покрытые водорослями камни, и отливало чудесным изумрудно-зелёным цветом.
И снова Гильгамеш не сводил глаз с Артурии. В сверкающих, пронизанных бриллиантовыми лучами волнах нежная дева напоминала стремительного дельфина. Сильными движениями она рассекала перед собой плотное море, и тогда на мгновение белели над водой её острые лопатки. Впрочем, похоже, Король-рыцарь не особо жаловал воду: очень скоро девушке наскучило плавать, и она вышла на берег. Необыкновенное море этой бухты уже удостоилось описания — и столь же красив был и её пляж. Его усыпало бесчисленное множество разноцветных камней, словно кто-то раскидал целый сундук самоцветов. Кирпично-красные, влажно блестящие от влаги; матово-голубые с белыми прожилками; серо-зелёные, расчерченные жирными темными полосами; гладкие насыщенно-жёлтые, испещренные мелкими вкраплениями белого — парад фантазий природы можно было рассматривать вечно, и так и не найти двух похожих камней. На этом естественном, изукрашенном морем ковре стройная фигура Короля-рыцаря смотрелась более, чем волшебно. Она была словно морская нимфа, вышедшая на берег, и вода сверкающими каплями падала с локонов на её блестящий от влаги стан. Без одежды тело Артурии выглядело гораздо женственней, чем это казалось под строгими официальными костюмами. Развитые на тренировках мышцы не могли исковеркать природную нежность линий, а узкие плечи, которые Артурия обхватывала под порывами теплого ветра, указывали на хрупкость девушки.
Ещё Гильгамеш плавал наперегонки с Энкиду, играл в водные салки (всё закончилось тем, что он долго кружил с другом вокруг корабля, пытаясь попасть в последнего мячом, а тот всё уворачивался) и нырял на глубину. Затем судно снялось с якоря, и лицеисты отправились дальше в путь.
Наконец путешественники достигли пункта своего назначения — городской пристани. Высадившись в шумном порту, где их кораблик выглядел крохой по сравнению с судами-исполинами, лицеисты отправились к замку, ради которого и затевалось всё путешествие.
Надо признать, что город, в который прибыли лицеисты, хоть и считался крупным культурным центром, на таковой не походил. Узкие, каменные улочки между домами, на которых нельзя было свободно раскинуть руки, походили скорее на тропы малоимущих районов. Обшарпанные здания с чёрными, словно закопчёнными, фасадами поражали запущенностью. Проёмы окон безрадостно темнели, напоминая пустые глазницы, а протянутые между безобразными балконами верёвки, на которых сушилась одежда, создавали ощущение ветхости. Кое-где виднелись кафе-забегаловки, пахнущие морем и пивом, сунуть нос в которые было бы, возможно, не очень-то безопасно для здоровья. Вот истинный облик страны, некогда в древности сильной и мудрой, а теперь обнищавшей, живущей на доходы от туристов.
