Непобедимая и легендарная (Балтийский фактор 2)

— А мне куда после укомплектования выдвигаться? — спросил Будённый.

— Одну дивизию в Симбирск, а вторую в Самару. Мы в Уфу поедем по двум железным дорогам одновременно. Так быстрее получится.

После окончания инструктажа мне удалось несколько часов поспать. К устью реки Донская Царица, где стояла флотилия бронекатеров, мы с её командующим и Володей Трибуцем выехали на "Заамурце" ещё до рассвета. По дороге я спросил командующего флотилией:

— За какие заслуги рядовой десантник удостоился ордена Красного Знамени?

— Он уже давно не рядовой, а командир отделения десантников и мой заместитель по медицинской части. Заслуг тоже достаточно: успешный абордаж болиндера, превращённого белогвардейцами в импровизированную канонерскую лодку, и командование этим кораблём во время двух сражений с Донской флотилией белых, а также грамотное руководство десантом при штурме Нахичевани-на-Дону. Сейчас Трибуц командует одним из бронекатеров. Именно этот катер я хочу предоставить вам для поездки в Усть-Медведицкую. Вам что-нибудь нужно с собой? Мы в Ростове-на-Дону хорошо затрофеились.

— Только провиант на пять дней. Ещё можно пару мешков муки положить. Она точно никогда лишней не будет.

— Сделаем. И ещё касательно Трибуца. Парень весьма перспективный. Присмотритесь к нему. Надо бы его, когда всё закончится, на учёбу направить.

— Направим. Открытие военно-морских училищ планируется в самое ближайшее время. Вот в одно из них его и определим. Нашему флоту будут очень нужны молодые, грамотные командиры. А если ещё и с реальным боевым опытом...

В верхнем течении (выше Рычковского моста) Дон ограниченно судоходен даже весной, а сейчас, в середине июля, река сильно обмелела. Но наш бронекатер имел осадку всего в один метр, поэтому уверенно шёл против течения, скорость которого составляла около трёх метров в секунду.

А на берегах наблюдалась прямо-таки лубочная сельская пастораль. Аккуратные белёные домики, огороды, покосы, сады, небольшие рощицы, пасущиеся коровы и козы, мальчишки, удящие рыбу с мостков. Насквозь мирная картина. Тем не менее, мы не расслаблялись и старались не маячить на палубе. Предосторожность оказалась не лишней. Один раз по броне звонко цокнула винтовочная пуля, а спустя секунду долетел хлёсткий звук выстрела. Володя происшествие проигнорировал — пусть с недобитками местные разбираются. Нам сейчас не до этого.

Приставать к берегу, чтобы поесть горячего, мы не стали. Перекусили всухомятку прямо на ходу. По моей просьбе Трибуц подробно рассказал о своих действиях при абордаже и решениях, принятых после его окончания. Грамотно парень сработал. Рисковал, конечно, но бывают случаи, когда риск оправдан. Этот был как раз из таких. И решение по пленным верное. Расспросил его о дальнейших планах. Володя меня не разочаровал — заявил, что хочет учиться, чтобы потом командовать большими кораблями. Бронекатер очень хорош, но больно уж маленький. В море на таком не выйдешь. Я пообещал направить его в военно-морское училище.

К пристани станицы Усть-Медведицкой мы пришвартовались вечером, но ещё засветло. Станица была не обычной, а окружной — центральным поселением Усть-Медведицкого округа области Войска Донского. Не губернский город конечно, но где-то не очень далеко. По крайней мере, все признаки оного как то: две гимназии (мужская и женская), четыре училища (женское Мариинское, реальное, духовное и военно-ремесленное), пять церквей (две приходских и три надомных), суд, тюрьма, окружная больница, библиотека, типография, водокачка, электростанция и почтовая контора в станице Усть-Медведицкой наличествовали. Как и улицы с мощёнными булыжником тротуарами. А ещё там находилось три завода: винокурный, кирпичный и кожевенный, ремесленные мастерские, магазины и лавки. Имелся даже женский Спасо-Преображенский монастырь.

За последние годы население станицы в связи с Великой войной, двумя мобилизациями (Красновской и Деникинской), а также недавними боевыми действиями уменьшилось с пятнадцати с лишним почти до восьми тысяч. Сейчас основную его массу составляли старики, женщины и дети. Кроме центральной части, в станицу входило больше тридцати окружающих её обособленных хуторов, в одном из которых, расположенном неподалеку от Спасо-Преображенского монастыря, и проживала моя мама. С собой я взял на ночлег шестерых десантников, которые поочерёдно несли на плечах мешки с мукой — путь до хутора был не близкий. Остальные, включая Володю Трибуца, остались охранять бронекатер. Советская власть в станице уже почти месяц как установлена, но насколько она тут крепка, я ещё не успел выяснить.

Пятистенок, срубленный полвека назад моим отцом в бытность казачьим сотником, был ещё крепок, а вот хозяйственные постройки и плетень явно нуждались в обновлении. Сад и огород, наоборот, радовали глаз своей ухоженностью.

Мама, младшая сестра — Софья и двое её дочурок, уже предупреждённые вездесущими мальчишками, быстро выяснившими, что за красный командир прибыл в станицу на грозном бронекатере, встретили меня у калитки. Обнялись и расцеловались. Оставив десантников и Софью во дворе, мы вдвоем с мамой зашли в горницу. Там я развернул привезённую с собой шаль и набросил её на мамины плечи.

— Угодил, сынку, — похвалила мой выбор мама, разглядывая себя в зеркало. -Долго же ты не приезжал.

— Война, мама, была, потом две революции и снова война. Воевал я.

— Судя по орденам на груди, хорошо воевал. Это что за ордена такие? Никогда раньше не видела ничего подобного?

— Это, мама, ордена Красного Знамени. Их Советская власть ввела. Для особо отличившихся.

— И ты сразу три отхватил! Сильно, наверно, отличился.

— Было дело, германские дредноуты топил, города брал. Сейчас вот Деникина разбили.

— Кто ты теперь, Миша, по званию? Генерал, наверно?

— Нет у нас теперь генералов. И воинских званий нет. Отменили их. Теперь командиров по должности величают. Я командир особой армии, сокращённо — командарм.

— А велика ли твоя армия?

— Побольше, чем у Краснова была. Да что мы всё обо мне! Вы то с Софьей как?

— Живём помаленьку. Софья овдовела. Гришка её с Германской не вернулся, вот она ко мне и перебралась. Теперь вместе тут мыкаемся. Корова есть, свиньи, огород, опять же. Не бедствуем. Вот только мужских рук в хозяйстве не хватает.

— Ничего, мама, я на три дня приехал. И не один, а с помощниками. Видела, какие парни справные? Всё сделаем. На ночлег их найдётся, где разместить?

— Конечно, разместим. Двоим я тут в горнице постелю, а остальные пусть на сеновал лезут. Ох, мне же вас всех накормить надо! Это хорошо, что ты муки привёз. В станице три мельницы, а зерна нет, почитай. Всё деникинцы выгребли. И кур ни одной не осталось. Сейчас я быстренько пирогов напеку, а завтра поросёнка заколем. Ты иди во двор, оглядись, пока не стемнело. И Софье передай, чтобы картошки копнула и ягод для пирогов набрала. А я тут быстро управлюсь.

Выйдя во двор, я озадачил сестру, после чего осмотрел хозяйство, сразу прикидывая, что и каким образом можно будет подремонтировать, а что, как сгнивший плетень, заменить полностью. Потом проинструктировал десантников: двое ночуют в горнице, остальные четверо — на сеновале. Дежурства в три смены по два человека. После того, как окончательно стемнело, мы переместились в хату.

Мама с Софьей накрывали на стол. Рассыпчатая (только с огорода) варёная картошка, лук, сало, солёные и свежие огурчики, а в печи уже подходили пироги с вишней и клубникой. Ну и, как водится, четверть домашнего вина. Славно посидели.

После еды племянницы одолели расспросами о том, где как я воевал. Пришлось рассказать о том, как мы с Пересветом топили германские дредноуты. Впечатлило даже десантников. Потом сестра спросила, видел ли я Ленина.

— Видел, — отвечаю. — Два дня назад, перед тем, как сюда ехать.

— И какой он?

— Невысокий, широколобый, с бородкой. Постарше меня будет. Очень умный и убедительный. И не заносчивый при этом. Умеет слушать других. Не сидит сиднем в Кремле, а ездит по заводам и фабрикам, не чураясь общаться с простыми рабочими.

Проговорили мы далеко за полночь. Уснул я сразу, как только голова коснулась подушки. Может быть, даже немного раньше. И спал всю ночь, как младенец. А утром за мной приехали.

Меня разбудил топот копыт. Коней было двое, а всадник только один — совсем молодой вихрастый парнишка с винтовкой за спиной. Второго осёдланного коня он вёл в поводу.

— Товарищ Свечников! — прокричал он от калитки, даже не подумав спешиться. — Вас в ревком кличут.

— Это кто же меня кличет спозаранку? — поинтересовался я, натягивая гимнастёрку и подпоясываясь.

— Председатель ревкома Константин Елизарович Вересов, — бойко оттарабанил парнишка.

А потом паршивец умудрился сделать мне замечание:

— Долго спите, товарищ Свечников, солнце уже давно взошло.

— Сколько мне спать, я сам решаю, — ответил я, спускаясь с крыльца и подходя поближе. — А ты, собственно, кто такой, будешь?

— Александр Терёхин, чоновец.

— Кто-кто? — переспросил я.

— Боец ЧОН, части особого назначения.

— Ишь ты, особого назначения. Я вот тоже особого назначения командую, но не частью, а армией. Вас там, в вашей части не учили здороваться со старшими?

— Извините, товарищ Свечников, — уже тоном ниже произнёс потупившийся паренёк. — Торопился. Ждут вас.

— И много народу ждёт?

— Когда я уезжал, было четверо.

— Ладно, пусть подождут немного. Сейчас умоюсь и поедем.

Умывшись и выпив поднесённую мамой кружку парного молока, я дал десантникам задание: разобрать плетень и порубить его на дрова. Потом вышел за калитку и прямо с земли, не касаясь стремян, вскочил в седло и бросил через плечо:

— Поехали!

Конь оказался добрый, поэтому доскакали мы быстро. Ревком располагался в бывшем офицерском собрании — каменном двухэтажном особняке с помпезными колонами.

— Веди, — распорядился я, спрыгнув на землю и бросив поводья успевшему спешиться пареньку. Тот передал их своему сверстнику, выскочившему откуда-то, как чёртик из табакерки, и кинулся показывать дорогу.

В кабинете председателя ревкома, кроме него самого (сухопарого черноволосого мужчины примерно моих лет), находилось ещё три человека: красноармеец с рукой на перевязи, показавшийся мне смутно знакомым, и два убелённых сединами старых, но ещё крепких казака. Этих двоих я, может быть, и знал когда-то, но точно не помнил.

При моём появлении все четверо встали. Неторопливо, с достоинством.

— Здравствуйте, станичники, — поприсутствовал я членов ревкома. После чего спросил. — Вызывали?

— Никак нет, товарищ командарм, — споро откликнулся красноармеец. — Пригласили! Разрешите представиться? Калмыков Епифан Петрович. Служил сотником у Будённого, после ранения направили сюда военкомом. Возглавляю местную милицию и ЧОН.

Вслед за ним представились остальные. Оказалось, что один из казаков когда-то служил вместе с моим отцом и помнит меня ещё мальчишкой. Со вторым мы никогда не пересекались. К моему удивлению, Терёхин не ушёл, а присел на скамью рядом с военкомом, предварительно прислонив к стене свою винтовку.

— Это предводитель местной молодёжи, — пояснил Калмыков. Мы из них сформировали нечто вроде части особого назначения. Помогают милиции.

— Понято, — ответил я, присаживаясь к столу напротив председателя ревкома. — Так зачем приглашали?

— Во-первых, познакомиться, — подключился к разговору председатель. — Во-вторых, посоветоваться. Вы ведь из Москвы к нам, может знаете, чего нам дальше ждать. Тут слухи разные ходят, будто бы вслед за раскулачиванием начнётся расказачивание. Казаки волнуются. Ну и ещё спросить хотели, надолго ли вы к нам и нужна ли помощь какая.

— Никакого расказачивания не будет. — твёрдо заявил я. — За это можете не волноваться. Но и по-старому тоже жить не получится. При Советской власти все трудящиеся имеют равные права вне зависимости от того, чем ты занимаешься: в армии служишь, землю обрабатываешь или на заводе работаешь. Больше не будет ни казацкой, ни церковной, ни помещичьей земли. Вся земля теперь принадлежит народу. А вот как именно её распределить между трудящимися — это забота местной власти.

— А как будет с привилегиями? — спросил один из дедушек. — Раньше у нас был договор с царём. Мы поставляли определённое число рекрутов и больше нас не трогали. Всё вопросы решал Круг. А сейчас раскулачивание, налоги, продразвёрстка.

— Царя больше нет, значит, и все договоры с ним больше не действуют. Да и устарели они. Поймите, не может у нас быть закрытого привилегированного сообщества внутри советской системы, где все трудящиеся равны между собой. Вот если бы вы одни воевали, ещё можно было бы о чём-то говорить. Вот скажите, Епифан Петрович, сколько в вашей сотне было казаков.

— Меньше половины.

— Вот. У Будённого в конном корпусе казаков примерно треть. В моём механизированном — меньше десяти процентов. И все воюют в равных условиях. Не будет больше чисто казацких полков. Только смешанные. Отдельные команды охотников — запросто. У меня пластуны — почти все казаки. Потому что они нужным в разведке навыкам с детства обучены. И всю жизнь их совершенствовали. Поэтому и скрадываться могут лучше прочих. Но таких среди казаков немного. И ещё. Сейчас война стала совсем другой. Конная лава бессильна против бронированной техники. Её шрапнелью и пулемётами на раз выносят. Не попрёшь против танков с шашками. Против них пушки нужны. В моём мехкорпусе одних только бронепоездов одиннадцать штук. Восемь тяжёлых, два сверхтяжёлых и всего один лёгкий с пулемётами и пятидесятимиллиметровыми скорострелками Норденфельда. Это ещё не считая блиндированных эшелонов с пушками и броневиками на платформах.

— Так что, получается, конница теперь совсем будет не нужна? — спросил второй до сих пор молчавший казак.

— Нужна, конечно. Рельсы не везде можно проложить. И танк на крутой склон не залезет. Просто в войне моторов она перестаёт играть решающую роль. И при этом остаётся незаменимой в рейдах по тылам, например.

— Значит, казаки остаются востребованными?

— Разумеется. Просто немного в другом качестве. И при этом их вклад в общее дело будет не меньшим, чем у всех остальных. Но и не большим. Понимаете, о чём я толкую? Если давать какие-нибудь привилегии, то всем, кто воюет.

— Понимаем, — вздохнул дедушка. — Что же, казакам теперь, как мужикам, землю пахать?

— А то вы её раньше не пахали? Вот только и тут кое-что меняется. В том числе и объёмы. Теперь ведь надо столько хлеба посадить, чтобы и самим хватило, и государству. Пахать ведь не все могут: некоторые на заводах и фабриках работают, другие детей учат. Им всем тоже кушать хочется. А чтобы хлеба больше выращивать, надо использовать технику.

— Какую ещё технику?

— Трактора, сеялки, комбайны.

— Что же вы каждому по трактору выдадите?

— Нет, конечно. Каждому он и не потребуется. Но несколько штук на станицу я планирую весной подвезти. Не бесплатно. Потом зерном рассчитаетесь.