— Что если ведьма не сдержала слово, и те, кто был Караваном, мертвы?
— Что если кто-то все же умер, даже не смотря на то, что ведьма дала противоядие?
— Что если кто-то умер из-за того, что Он не смог тащить карету также быстро, как это могли сделать кони?
— Что если перворождённые, уничтоженные Им на подходе к крепости, что-то сотворили с Караваном?
— Что если кто-то иной напал на беззащитный Караван?
— Что если ведьма продолжит шантажировать Его Караваном?
— Что если кто-то другой вздумает поступить также, как поступила эта треклятая ведьма?
— Что если Он стал слабее?
— Что если появится кто-то, кто не хитростью, а силой попробует забрать Его Караван?
— Что будет с Караваном, когда не станет Его?
Вопросы без ответов, они жгли Его изнутри, причиняя боль.
А ведь Сын почти забыл, что такое боль: слишком мало было тех, кто способен был дать Ему это чувство.
Слишком мало исчезающе мало их было когда-то Сын даже думал, что их вообще нет, но козопас, простой козопас с изуродованным лицом, чьего имени Он так и не удосужился узнать, напомнил Ему, что те, кто способны бросить вызов богу, ещё есть.
То, что Он бог, Сын знал уже больше двух сотен лет, с того момента, как повстречался с Безымянкой, но знание это мало что меняло, хотя, казалось бы, должно было изменить всё.
Такое бывает.
А ещё бывает, что нечто незначительное, мелочь, меняет, если не всё, то многое.
Едва различимое сопение совсем рядом.
Сын слышал его много тысяч раз.
Это спала рядом со своим богом Милитэль, далёкий потомок туринки Милитэль, одной из тех, кто покинул Орн и последовал за Сыном. Дыхание и сердцебиение ее были столь безмятежны, что стало Хозяину Дорог понятно: Караван невредим, и Он сделает всё для того, чтобы так было всегда.
Всегда это куда больший срок, чем может себе позволить бог.
Всегда это вызов, стоящий куда выше убийства Бога Сотворённого, которым Он был когда-то.
Всегда не было в Лоскутном Мире того, кто мог бы себе этого позволить, и Он решил заполучить это.
— Радуйся. улыбнулся Сын и поцеловал Милитэль в губы.
Поцелуй длился и длился, грозя перерасти в нечто большее, но Он уже научился сдерживать Себя:
— Веди сюда ведьму.
О том, что ведьма могла сбежать, Он и не думал: карету ей не утащить, а без кареты её содержимое с места не сдвинуть.
О том, что Караван, получив противоядие, избавился от ведьмы, Он тоже не думал: наказание всегда было Его делом.
Думал Он о том, что, решив воспользоваться истинными людьми, упустил из виду другие расы не упустил, посчитал несущественными, как считает путник несущественным небольшой камешек в своём сапоге. Час считает, два считает, а потом останавливается, снимает обувь и вытряхивает тот камешек.
Когда хотел, Сын мог видеть и знать куда больше, чем мог знать и видеть даже самый внимательный и информированный Человек. Сейчас был именно тот исчезающе редкий случай.
Перворождённые их Он покарает первыми, сказав перед тем, как обнажить клинок:
— Рождённые первыми, обычно, и умирают первыми. Таков закон Лоскутного Мира. Пора бы и вам его наконец усвоить.
Стоящий-справа-от-трона, убивший собственного отца, чтобы освободить трон, не для себя, для Тёмного Повелителя, получил своё место напротив эльфов, затем свои места в плане получили и другие обладатели наследия Мудреца, последователи богов Древних, доДревних, Начал.
Что же до моего места в плане том не нашлось мне места ведь тем Богом Сотворённым, поискам которого Сын посвятил почти тысячу лет, оказался Он сам а Человек не был Ему интересен, ведь всё, что знал я, знал и Он, впитав те знания с моей кровью, оказавшись отравлен этими знаниями на столько, что многие века мнил Себя мной
— За предательство закона гостеприимства тебя ждёт смерть. — объявил вошедшей ведьме Сын.
Он так и лежал, как недавно проснулся, нагой на простынях тончайшего шёлка в центре шатра.
— А за идею, которая родилась благодаря твоим действиям, Я дарую тебе право на просьбу. Любую. Проси же, — Я дам тебе то, чего ты пожелаешь.
Вошедшая женщина, сама попросившая называть её ведьмой-с-болот или просто ведьмой, была не так стара, как пыталась казаться. На вид, за сорок, сильно за сорок, но разве это возраст для той, кто осмелилась ставить условия Ему?
— Убей Юлисина ту тварь, что Ты спас от Инквизиции. был её ответ.
Без размышлений, без сожалений.
Ответ Ему понравился.
Просьба достойная Его, достойная бога.
Не жизнь для себя, жалкая, глупейшая из возможных просьб к существу, сила которого почти безгранична.
Убийство того, кого по убеждению, основанном на тщательных расчетах, правящей верхушки Льюсальвхейма, Корней, невозможно убить это просьба достойная Его.
Гул-Вейт. Окрестности бастиона Имо-су. Год 1478 после Падения Небес.
Едва стоящую на ногах воспитанницу, что принесла ведро с розгами, увела Анатиэль: сегодня ночью будут наказаны не только две слишком наглых суккубары, но и глупышка, которая уже научилась бояться бога, но ещё не научилась любить.
Просто любить.
Лежит на траве блюдо, на котором истекают жиром куски манотворящей железы. Баснословно дорогой и редкий ингредиент на сокровище гномьей работы.
Розга всё ещё в руках у Тринитаса, и расставаться с ней Он не намерен, ведь сюда её принесли не для порки суккубар, как остальные, для боя принесли её сюда.
Не один из клинков, которые мог достать в любой момент, Тринитас не подходил для боя с тем, кто обитал в бастионе.
Для убийства подходил. Для боя нет.
Бой, а не убийство Тринитас учился этому сложному и, как казалось ранее, ненужному делу.
Розга в руке Его и сорочка с жилеткой в руках Лютиэль, что стоит рядом.
Жилетку Тринитас не просил, но она была.
Он убивал и за меньшее.
Давно, в те времена, в которые Он старался не возвращаться.
— Порадовала. похвалил суккубару Тринитас и, вложив ей в рот розгу, принял сорочку.
Невесомой паутиной ткань обняла торс Его, заструилась по рукам Его.
Работа фей, за которую многие правители бы без лишних раздумий отдали годичный бюджет своих земель, да только феи кому попало сорочки, берегущие от заклинаний, стрел, клинков и даже пуль лучше любой брони и амулетов, не шили кому попало. Для богов шили их эти хрупкие создания, которые стояли на грани истребления и без вмешательства Командующего с его Роем, никак бы не дожили до посещения их Тринитасом.
Шили-то феи для богов, но и скромному бродяге в моём лице, забывчивостью этих самых богов и щедростью дочерей мадам Жоржет, тоже перепала одна рубаха.
Тёмно-бурая жилетка, расшитая волосами воспитанниц Каравана и окрашенная их кровью, — её далёкая предшественница впервые была поднесена Тринитасу после Его победы над Единым в Красном мире.
Все-для-Одного — так называются подобные артефакты, и мне за три тысячи лет довелось лишь четыре раза столкнуться с их добровольными вариантами: один раз это были слезы сестер, что достались непутёвому защитники крепости, которую проще было бросить, чем продолжать оборонять, два раза артефакт вручали матери своим сыновьям, и один раз это была чаровница, которая отпуская своего возлюбленного в дальние края, желала возвращения его живым больше, чем жизни себе. Четыре раза за три тысячи лет, Караван же каждый год на церемонии пострижения в воспитанницы подносили Тринитасу новый артефакт.
Когда я впервые узнал об этом, я пошутил глупо и пошло, ещё не зная, что Он сотворил для своего Каравана артефакт, не позволяющий никому из Его воспитанниц умереть, пока Он жив.
Один-для-Всех — Тринитас сотворит данный артефакт только через тысячу лет, а сейчас Он целует Лютиэль в губы, раскрасневшиеся и пылающие огнём от того, что прикоснулись к вымоченной в святой воде розге.
Орн. Год 1237 после Падения Небес.
Сын стоял у кареты, и впервые с момента пробуждения на том поле, что зовётся полем Последней Битвы, Он не мог найти оружие для убийства существа, заточённого в карете, ведь во всём Лоскутном Мире не было оружия для убийства бедного Юлисина: в этом Корни не ошиблись. Ошиблись они в другом: ведьма-с-болот нашла-таки способ избавить последнего из своих рыцарей от страданий, на которые он, ради спасения своей царицы, сам себя обрёк. Ведьма-с-болот нашла Сына, чьи уста не вкушали никогда горечь поражений.
Не новое Семя, но Почка древа Иггдрасиль, давшая через смертную плоть рыцаря начало Побегу, больному, искажённому противоречием между желаниями Юлисина сотворить для его Царицы новый мир, в котором та забудет нужду и тревогу, и естественным стремлением Мирового Древа воспроизводить самого себя.
Бог мира перворождённых, встреченный Сыном в Лоскутном Мире Бог Сотворённый, через Побеги, Почки свои пробует почву чуждого ему Мира, привыкая, приспосабливаясь.
И настоящее бессильно отступает перед могуществом Бога Сотворённого, под чьей раскидистой кроной эльфы жили задолго до того, как Истинный сотворил первых ангелов своих.
Настоящее бессильно перед древом Иггдрасиль, растущим во все времена и пространства одновременно.
Будущее стыдливо разводит руками, оскорбляя обратившего на него взор Сына картинами Мира, живущего под сенью Мирового Древа.
Но есть ещё и прошлое, которому был Он полноправным хозяином.
Сын возвращается в момент гибели Своей на поле Последней Битвы, где под ударом печати Семипечатника оказался и я, и Он где Он почти стал мной, а я так и остался никем
И вот уже не Сын стоит во дворе, у кареты.
Бог стоит там.
Пока ещё просто бог, но совсем скоро там будет стоять Бог Сотворённый, власти которого хватит на то, чтобы стереть существование Иггдрасиля и всех Побегов его, и чтобы исправить этот Мир, дать ему заслуженную завершённость, исполнив мечту архангела Михаила и всех пернатых, пошедших за ним.
Один шаг остался до черты, из-за которой не будет возврата, ведь вновь станет Он тем, кем был до того, как, получив от меня в дар Смерть, умер в первый раз.
Сын замер.
Нет для него возврата за ту черту крепко держит Молчунья Его, не даёт забыть Себя, обратившись в бездушного бога, бога для самого себя, бога в самом себе.
Но Сын всегда делает то, что должно, и вот из крови моей, из памяти извлекает Он единственное, что я смог противопоставить Богу Сотворённому, мою упрощённую теорию Пустоты, и Побег, перепутав время и место, оказывается в Пустоте. Не той домашней и уютной Пустоте, что плещется в Межреальности, а настоящей, первородной, что начинается во Фронтире.
Жадно всасывает Пустота память Побега, а через него и самого Мирового Древа, вновь делая его частью своей.
Длится это ту малую часть времени, которой, возможно, и нет вовсе.
Длится это вечность.
Взмах клинка проводит черту, разделяя время на до и после.
Взмах клинка в руке Сына, отсекает от Древа Побеги.
Все, что есть.
Не убивая части целого, переставшие быть частью, позволяя им стать новым целым.
Бесконечность Бога Сотворённого осталась таковой, даже утратив все выпущенные Побеги и ещё не проросшие Почки, рухнув, после соприкосновения с Пустотой, в саму себя.
Иггдрасиль стал и нем, и глух, ознаменовав тем самым начало второго, последнего, падения расы перворождённых, окончившегося тем, что во многих областях Лоскутного Мира, говоря об эльфах, говорящие, скорее всего, будут иметь в виду либо рабов и парий, либо мелких преступников.
Юлисин, избавленный от гнёта Мирового Древа, выполнил свой долг до конца, создав то, что назовут Чёрнозмейными Болотами.
Сотворил он твердыню, оберегавшую Царицу до того момента, как мной обращена была она в Большую Мать, лучшего из богов, которого тогда я мог вообразить.
Гул-Вейт. Окрестности бастиона Имо-су. Год 1478 после Падения Небес.
Благоговея, трава стелется под ноги Его, а ветер подносит охапками ароматы цветов, сплетая из них замысловатые букеты.
Поступки, чья логика не ясна.
Действия, которые ничем иным, кроме капризов Его нельзя объяснить.
Настоящее глупое, слепое, мимолётное
Настоящее слишком ненадёжный спутник для Него, поэтому Он и отбросил его тогда, на Орне
Настоящее куда ему разглядеть в простом псе того, кто, защищая тело уже умершего хозяина, отведает кровь Тринитаса, чтобы его потомок через семьсот девять лет, получив кровь Семипечатника, обратился в того, кого назовут Фенриром.
Настоящему невдомёк, что у убитого дракона, чьей манотворящей железой только что наслаждался Тринитас, был сын.
Настоящее не способно разглядеть, как через почти четыре сотни лет к искалеченным Самим Тринитасом Гадюкам выходит Бродяга и не позволяет им умереть попадая в плен к эльфам, даёт он возможность изуродованной, осквернённой Дюжине вернуться в Льюсальвхейм, выполнить свой долг по рождению Семени, чтобы потом те, понимая, кто на самом деле их спас, организовали побег его из плена
Настоящее если хочешь кого-то спасти, обычно, кем-то нужно и жертвовать
Тринитас принёс в жертву настоящее, а вместе с ним и Себя
Да, я вновь останавливаюсь у самого важного.
У порога.
Останавливаюсь потому что так надо.
Потому что перед тем, как рассказывать о трагедии, наверное, самой большой после Падения Небес, нужно хотя бы вскользь, в общих чертах представить действующие лица, обозначить, хоть широкими мазками их мотивы.
Город
Просто Город без названия хотя, конечно, названий, наверное, у него было даже больше, чем языков в Лоскутном Мире и каждое из тех названий отражало ту сторону Города, которую видел произносивший то название.
Я же видел слишком много слоёв Города, видел его кошмарное нутро, сплетённое из ошибок, в том числе моих, жажды власти, бессмертия и многих других, самых тёмных и низменных побуждений обитателей нашего мира, поэтому в моих историях он останется просто Городом.
Вербург. За несколько десятилетий до Падения Небес.
То, что что-то пошло очень сильно не по плану, Лилит поняла сразу как они вышли из портала.
Вербург был мёртв.
Архангел, возглавлявший отряд Ангелов, осуществлявших её транспортировку в изолятор класса Легион, среагировал с опозданием это стоило ему жизни нечто со взглядом, в котором плескались безумие и ненависть снесло Архангелу часть черепа.
За своим командиром пали и подчинённые разрубленные, разорванные, растоптанные.
Лилит визжа от ужаса забилась в дальний край клетки, закрыв лицо руками как будто это могло спасти от смерти, что безумствовала снаружи.
Это и не спасло б — просто Великий Пустой, справился с приступом гнева, из-за того, что кто-то помешал его размышлениям до того, как настала её очередь.
— Читал о тебе. разламывая клетку, произнёс он.
Кровь, пропитавшая его одежду, капала вниз, на залитые этой же кровью плиты.
— Удивлён, что такая, как ты, смогла так долго выживать в этом мире. оглядывая Лилит поделился своим мнением Великий Пустой.
Лилит вжималась в угол клетки всё сильнее, стараясь хоть на волосок отстраниться от ужаса, стоявшего рядом.
