Князь Барбашин 4

 И тогда Канассатего, поняв, что лучшего момента уже не будет, просто взял и объявил себя сахемом, минуя весь процесс выбора. Племя стояло на грани уничтожения и выжившие хорошо понимали это. А потому они просто промолчали на подобное попрание древних традиций, надеясь вернуть всё потом, когда жизнь вновь наладится. Воистину история учит, что она ничему людей не учит! А новый вождь не остановился только на этом. Реформы управления пошли одна за другой. Отныне право войны и мира решал только ближний круг вождя, женщины больше не выбирали сахема единолично, а других вождей и вовсе с этого момента назначал сам сахем. Ну и владельцами земли и имущества теперь становились все члены племени, независимо от пола. Конечно, многие вопросы существования всё так же будут выноситься на большой совет племени, где у женщин оставалось право голоса, но раздел добычи и участь пленных теперь полностью переходила в руки военного вождя.

 Нельзя сказать, что новыми веяниями были довольны все, вот только сопротивляться нововведениям было некому. Сильнейшие бойцы пошли за молодым вождём, а те, кто решил пассивно бороться, просто откочевали от предавших традиции, вот только прожили недолго на этом свете. И нет, новый сахем вовсе не пошёл мстить. Зачем? За него это сделали соседи, что давно хотели согнать ирокезов с их земли.

 Да, ослабленная болезнью Стадаконна продолжала воевать с соседями, отстаивая своё право жить. И это заставляло Канассатего всё плотнее сближаться с соседями, пришедшими из-за Большой воды. Зато имея таких союзников ирокезы, даже ослабев, смогли изменить свою судьбу. Отбив нападение, они сами перешли в наступление, перенеся основную тяжесть войны на земли противника. Одна за другой пали перед ними три ближайших деревни и в долгой войне наступил, наконец, небольшой перерыв. Сахемы алгонкинов и абенаков собрались на совет, который ни к чему так и не привёл. Возросшая мощь ирокезов пугала племена, которые в ином варианте истории смогли объединится и вытеснить своих врагов обратно к Большим озёрам. Однако повторить этот трюк в новых реальностях они уже не могли. Их оружие ещё могло пробить кожано-деревянные доспехи ирокезов, но вот защитить собственное тело от железного топора или стрел их доспехи были уже не в состоянии. И даже отсидеться за частоколом в деревне не было никакой возможности. Белые люди из-за Большой воды дали ирокезам свои грохочущие чудовища, что просто разносили хлипкие стены. Так что совет решил на время зарыть топор войны, чтобы залечить раны и собраться с силами.

 Мир, предложенный им, был благосклонно принят и ирокезами, и русскими. Оттого и царило веселье в Барбашинске, ведь набеги на их деревеньки пусть и на время, но прекратятся, что позволит полноценно освоить те "вымороченные" земли, что достались русским от союзников после разгрома чужих племён. Да и торговля тоже расширится. Уже сейчас в Барбашинск приходили торговцы из-за Падающей воды, готовые скупать их железные орудия. А толи ещё будет впереди!

* * *

*

 Барселонское сиденье довольно сильно выматывало Андрея. Это его люди были заняты делом, прислушиваясь к слухам или выискивая что-то интересное, причём в самых разных сферах человеческого бытия. Он же в лучшем случае был занят тяжёлыми переговорами с представителями Карла, а по большей части просто коротал время, предоставленный сам себе.

 Нет, с одной стороны ему нравились приёмы, что давала местная знать, но там, на Родине, у него было слишком много дел, которые требовали хоть изредка его личного присмотра. Тот же свод законов Русского царства сам собой не соберётся и не систематизируется. А даже тестя, что мог бы присмотреть за работой, уже не было в живых. Конечно, дело не было брошено на самотёк и в том же Княжгородке сейчас десятки образованных людей перелопачивали римское право и законы, что удалось добыть в европейских землях. Но ведь мало просто прочитать, их ещё надо было переработать под родные палестины, совместив с Судебником Иоанна Великого. Да, свод законов, принятый в далёком уже 1497 году, был изрядным прорывом в русской юриспруденции, но к середине шестнадцатого века он уже устарел и не отвечал новым чаяниям. В иной истории его заменили на знаменитом Стоглавом соборе 1550 года, но Андрей хотел уже сейчас облегчить жизнь будущим юристам, разбив единый Судебник на Кодексы. Так ведь и править их будет проще. Правда, многого он в этом деле посоветовать не мог. Не его епархия. Вот и решил использовать то, что уже было изобретено в мире.

 Хорошо хоть, что благодаря налаженной службе разведки он имел возможность держать руку на пульсе событий. А то известный ему по учебникам истории мир буквально шёл вразнос. И без разницы, что ко многим изменениям он сам руку приложил. Прогнозировать результат от этого легче не становилось.

 К примеру, планируя восстановить короля Кристиана на троне Норвегии, он надеялся, что всё закончится довольно быстро. Всё же момент был выбран очень удачно: и Дания, и Ганза погрязли в финансовом кризисе и долго воевать были неспособны. Но тут в события вмешался его величество случай. Когда стало ясно, что высадка в Норвегии с целью свержения главного врага провалилась, Фредерик и любекский магистрат принялись активно искать свободные финансы, понимая, что найти новых наёмников будет не так-то просто. Ведь война, идущая в Италии, требовала не только деньги, но и воинов, так что все более-менее подготовленные отряды уходили за Альпы, где даже с точки зрения просто пограбить было куда больше возможностей, чем на нищем севере.

 Дерзкий переход армии Кристиана из Норвегии в Сконе стал для датчан и ганзейцев настоящим шоком. Они просто не ожидали активных действий от своего врага, считая, что, обладая куда менее мощной армией, тот предпочтёт укрепится за стенами собственных крепостей, а если и попытается всё же высадится, то сделает это в Ютландии, где уже с зимы появились норвежские эмиссары, не связанные никакими правилами, ибо терять им было нечего -все они для властей считались потенциальными висельниками, объявленными вне закона. И потому они не только мутили крестьян, собирая их в разбойные отряды и подбивая на бунт, но и при любой возможности убивали королевских чиновников и дворян. А в результате Сконе оказалось не готово к вторжению, что сильно усугублялось наличием в провинции большого числа сторонников Кристиана, поднявших голову при приближении отрядов узурпатора.

 Казалось, дело идёт к быстрой, как и планировалось, победе, но не тут-то было! На помощь Дании пришёл неучтённый ни в одном раскладе фактор — Франциск I. Оказывается, король Франции, горя желанием напакостить своему заклятому врагу императору Карлу, пообещал королю Дании помощь, в случае если родственник императора посмеет высадиться на датской территории. И, видя, как Кристиан захватывает один город датского Сконе за другим, не смотря на собственное тяжкое финансовое положение, таки выделил Фредерику небольшую сумму, позволившую, однако, последнему оплатить образовавшиеся долги по жалованию перед своими наёмниками и сохранить с таким трудом нанятую армию. А в результате быстрая в планах война перешла в затяжной конфликт, в котором обеим сторонам понадобилось нетривиальное решение, чтобы склонить чашу весов на свою сторону.

 И подобное решение (как задумка для другой аферы) у Андрея имелось, вот только оно, как и любой другой план, требовало денег. Много денег. А личные финансы князя давно были перенапряжены и деньги, приносимые ему пиратами и торговыми операциями, не задерживались в его карманах, исчезая оттуда, словно вода на сухом песке. Так что тришкин кафтан княжеской казны приходилось постоянно латать, подчас залезая в казну Приказа, отчего сам Андрей сравнивал себя с поздней Испанией, для которой потеря хоть одного каравана с серебром могла привести к банкротству всей системы. Вот только бросать дело на полпути ему тоже не улыбалось: слишком много далеко грядущих планов было завязано на отделившейся от унии с Данией Норвегии. И получалось, что план-то имелся, а вот денег под его исполнение не наблюдалось. Так что пришлось вновь всё ставить на "зеро", в переносном, разумеется, смысле. Коль шарик упадёт в нужную лузу — будут деньги, ну а на нет и суда нет. Жаль лишь, что и Гридя и Лонгин, давно зарекомендовавшие себя как великолепные исполнители, как раз в это время оказались недоступны, и к африканским берегам пришлось отправлять других. Но надо сказать, что парни, прошедшие неплохую школу, справились достойно. Впрочем, тут больше сказалось техническое превосходство (наличие тех же подзорных труб позволяло вести наблюдение за гаванью, оставаясь самим при этом незамеченными) и фактор неожиданности.

 Давным-давно, ещё в 1478 году португальцы в гвинейских водах застали врасплох тридцать пять кастильских кораблей, возвращавшихся из Мины с грузом товаров и золота, и захватили их все. А в 1479 году король Португалии издал эдикт, согласно которому экипажи всех кораблей-нарушителей, которые будут захвачены возле африканских берегов, должны быть немедленно выброшены в море. Золото Мины сулило значительное богатство тем, кто его эксплуатировал, и король был полон решимости обеспечить свою монополию на эту торговлю. Вспыхнувшая между Кастилией и Португалией война окончилась довольно быстро и с подписанием мирного договора гвинейские воды стали для португальских моряков относительно тихим местом. Различные опасности в виде французских, кастильских и прочих каперов ожидались значительно севернее. Что позволяло ходить в самом заливе небольшими отрядами. Да и вообще африканская торговля не требовала множества кораблей. Ежегодно в Эльмину прибывало в среднем по дюжине торговых судов вывозя из неё рабов, цибетин, перец малагетта, слоновую кость и золото. Причём драгоценный металл вывозился в довольно приличных объёмах, где-то до семисот килограммов в год. И вот на это-то золото и были направлены люди князя.

 В лучших традициях ещё не появившихся на свет карибских флибустьеров, они дождались выхода золотой флотилии из Эльмины и сели ей на хвост, выслав вперёд самую малую, а оттого и мне заметную каравеллу. А сами плыли уже за ней, вне пределов видимости самого зоркого глаза, чтобы преждевременно не насторожить добычу. Впрочем, и малая каравелла держалась достаточно далеко, пользуясь возможностями оптики, так что португальцы так ничего и не заметили. А потом, воспользовавшись упавшей темнотой, каравелла, на которую целенаправленно перевели дополнительных бойцов, внезапно атаковала концевую каракку, показав, что не только Ле Грану позволено на маленьком кораблике врасплох брать огромный галеон. Ошеломлённые португальцы были захвачены практически без сопротивления, и корсары, выяснив от пленников, на каком точно из кораблей везут золото (рабы и перец ими рассматривались во вторую очередь), устроили с утра настоящую охоту на нужный корабль. Тут им, правда, пришлось и из пушек пострелять и сабельками вдоволь намахаться, но дело своё они сделали, хоть и потери понесли немалые. Вот только молодых и горячих парней, желающих разбогатеть за чужой счёт, на свете хватает, а лишние триста килограмм золота на дороге не валяются.

 Разумеется, столь дерзкое нападение было воспринято в Лиссабоне, как личное оскорбление его величества. Одно было плохо: понять, кто же нанёс столь подлый удар, оказалось категорически невозможно. В океанах нынче плавали все, кто только хотел, от соседей кастильцев, до диких московских лесовиков. И любой из них мог соблазниться столь дорогой добычей. Свидетелей же нападения найти не удалось: видимо атаковавшие португальскую флотилию в точности выполнили эдикт короля Жуана Второго. Так что на подозрении у португальцев были все, и никто конкретно. Разлетевшиеся по береговым городам шпионы доносили о десятках удачливых флибустьеров, что пропивали свою добычу в припортовых кабаках, но связать их с гвинейским побоищем можно было с большой натяжкой. Тем более что рассказы о баснословной добыче, взятой неизвестными, уже потекли от города к городу, разрастаясь в размерах и зажигая лихорадочный блеск в глазах у романтиков с большой дороги.

 Зато этого золота хватило, чтобы старый граф Йобст I Гольштейн-Шауэнбургский подумал об иной карьере для своего маленького сына Отто. В конце концов, Шауэнбурги имели на Гольштейн куда больше прав, чем нынешние герцоги из Ольденбургского дома. Да к тому же они, в отличие от Ольденбургов, пока что придерживались католичества, что в глазах императора было куда более весомо. Разумеется, Шауэнбурги и без того мечтали вернуть себе герцогскую корону, вот только сил у них для этого не было. А тут всё так хорошо совпало! Католики резались с протестантами, и даже нашествие султана не смогло пока что остановить эту бойню. Ведь под видом вражды религиозной скрывалась банальнейшая борьба за власть. Самым ярким примером чего служил Иоганн VI граф Ольденбурга, который опираясь на союзников и право силы, уже изгнал своих изменивших католичеству братьев из графства, но при этом земли и драгоценности, изъятые отступниками у церкви, старым хозяевам не вернул. Лишь позволил вновь открыть монастыри и вернул в костёлы мессу. И, что самое смешное, папа Климент признал подобное действо и продолжал считать графа достойным сыном католической церкви.

 Так что у графа Йобста одновременно появились и деньги, и союзники из Католической лиги, которые без боли видеть не могли, как прекрасная Голштиния всё больше погружалась в лютеранскую ересь. И в тот момент, когда основные силы голштинцев застряли на Зеландии, помогая датскому королю, граф Шауэнбург сделал свой выбор. Причём решиться на выступление ему помогла эпидемия, разразившаяся на землях империи к осени.

 Начавшись в мае 1528 года в Лондоне, эпидемия быстро захватила Англию, заставив короля Генриха распустить двор и покинуть столицу, меняя резиденции одну за другой и не задерживаясь нигде подолгу. Осенью же 1529 года она через Гамбург, куда её, вероятно, завезли корабли из Англии, ворвалась в Германию, откуда стремительно распространилась на юг и восток, охватив Любек, Бремен, Мекленбург, Померанию и докатившись до Аугсбурга и Страсбурга. Скорость распространения была феноменальной: города сдавались болезни один за другим в течение нескольких недель. В Гамбурге за месяц умерло более тысячи человек, в Любеке — ещё больше. И, скорее всего, именно из Любека она и пришла в армию Фредерика.

 Загадочная болезнь начиналась внезапно и могла свести человека в могилу за несколько часов. При этом тот мог проснуться полностью здоровым, плотно и со вкусом позавтракать, а к обеду уже быть мертвым. Симптомы её были просты: всё начиналось внезапно с сильнейшего озноба и дрожи, которые сменялись высокой лихорадкой и обильным потоотделением. Больной жаловался на невыносимую жажду, боли в сердце и животе, сильную головную боль и бред. А ещё у него просыпалось непреодолимое желание спать; вот только врачи считали, что, если позволить больному заснуть, он уже никогда не проснется, а поэтому больного укутывали в одеяла и не позволяли ему заснуть самими разными способами.