— Макс... А кто-нибудь приехал поболеть за Отто?
— Не думаю. Он не настолько известен, чтобы иметь большой фан-клуб, который кочевал бы за ним по этапам.
— Я не об этом. Родители, родственники...
— А, эти, — пренебрежительно откликнулась подруга. — Нет. Никогда не приезжали.
— Но почему? — Рене на время даже забыла о своем волнении из-за соревнований. Кажется, Макс что-то знает... может быть, расскажет? И Максин ее не разочаровала.
— Ну, папаша там очень занятой мужик. Банкир, я же тебе говорила. Весьма публичная личность. Сейчас уже не настолько, но раньше часто попадал во всякую светскую хронику как главный бернский плейбой. Симпатичный такой дядька, фактурный, все с моделями и манекенщицами путался. Отто весь в него — любит красоток, кстати. Ну а папаша — банк, бабы, откуда ему взять время приехать за сына поболеть? Да и не стал бы. Ему, как ты понимаешь, не нравится, что Отто от них откололся и пошел в профи-спорт. С тех пор как я знакома с Отто, папаша появлялся на горизонте раз десять, это за пять лет, и каждый раз пытался как-то давить. Вернись домой, займись банковским делом, брось этот дурацкий спорт, обстриги волосы. А Отто, что Отто, на него где сядешь, там и слезешь. Он не любит, когда им командуют. Вот так нашла коса на камень, и привет. Оба упрямые, жесткие и гордые, сначала сильно бодались, как два твердолобых барана, потом пришли к какому-то подобию нейтралитета.
— А мама? — с отцом все было более или менее ясно, слова Макс только подтвердили то, что Рене сама для себя уже успела понять. А вот с матерью дело обстояло по-другому. Почему он никогда о ней не говорит? И почему, когда Рене пытается спрашивать, у него сразу столько грусти в глазах? — Ведь она жива, живет с отцом, они не в разводе?
— О, да, — небрежно уронила Макс. — Но с ней какие-то странности.
— Что значит странности? Она... не в себе?
— Да нет, не это. О ней я ничего не знаю, только то, что она по какой-то причине не общается ни со своими детьми, ни с мужем. Она богатая тетка, офигенно красивая, как нетрудно догадаться, и живет какой-то своей жизнью. Когда Отто было семнадцать, он ломал ногу, был очень хреновый открытый перелом, осколочный, со смещением — ну кошмар, в общем. Он несколько месяцев пролежал в больнице. И вот эта самая так называемая маман не соизволила ни разу появиться в этой больнице, чтобы проведать сына. Как тебе это?
— Ужас. Невероятно. Не понимаю — как такое возможно? Почему?
— Почему и как — я понятия не имею. Отец приезжал к нему часто — я много раз его там видела, мы все тоже постоянно у него крутились. Сестра пару раз. Дед приезжал. Мать — ни разу. Никогда. Он никогда ее не упоминает. Я так понимаю, она формально есть, но фактически... у него просто нет матери.
— Господи, быть не может.
— Может, может, — усмехнулась Макс. — Хочешь верь, хочешь — не верь, но дело обстоит именно так.
— Да уж... А сестра? Ты ее видела?
— Видела.
— Какая она?
Макс пожала плечами:
— Ну, про нее я вообще ничего не знаю. Тоже очень красивая девка, только, в отличие от брата, отлично одета. И очень дорого. Думаю, если продать все, что на ней было все эти разы надето, можно было бы погасить государственный долг какой-нибудь Эфиопии.
— А что она делала? Ну, то есть говорила что-то?
— Да нет, я же говорю, только видела ее вскользь. Ну ты не беспокойся, у Отто и без них сегодня нехилая группа поддержки. Мы-то все тут на что?
— Да, — невпопад сказала Рене. Ей нужно было обдумать и разложить по полочкам все эти сведения. Она для себя твердо решила больше не приставать к Отто с расспросами про его мать. Если это такая болевая точка, то лучше не надо. А про отца и сестру все более или менее понятно.
Она спросила Макс про гигантский монитор, висящий напротив финишного табло.
— Хорошая штука, — сообщила подруга. — Его, по-моему, только сейчас и поставили, в прошлом году не было. Вот смотри — Бэйтс уже на старте. Сюда транслируются изображения с камер, которые стоят вдоль трассы. А еще, заметь, интересные циферки будут, когда он пойдет. Называются отрезками. Секундомеры фиксируют время прохождения определенных отрезков и дают сравнение с временем, которое здесь показал Хайнер. Ну, то есть победитель. Если впереди минус и циферка зеленая, то тот, кто сейчас идет, обгоняет лидера. Если без минуса и красная — отстает.
— Да знаю я, что такое отрезки.
— Ну и хорошо. Только не думаю, что мы сегодня еще увидим зеленые циферки.
— А я думаю, что увидим, — вдруг выпалила Рене.
Макс закатила глаза:
— Он пятьдесят четвертый, Рене! Ну ты же не маленькая, чтобы в сказки верить! Трассу разбили дико, и посмотри, как тепло! И становится все теплее с каждой минутой, уже + 5 на финише! Да если он хотя бы в двадцатку попадет — это уже будет огромный прорыв, сродни чуду!
— Хочешь пари? — Рене была ничуть не менее упряма, чем Отто.
— Продуешь.
— Ставлю ящик пива.
Макс расхохоталась:
— Вижу знакомый почерк! С каких пор ты научилась пиво пить?
— Кто сказал, что в 18 поздно чему-то учиться?
— Так на что спорим — на зеленые отрезки?
— Да. Если будет хоть один — я выиграла.
— Только у Отто или у кого угодно?
— Какого черта? Только у Отто, — решительно сказала Рене. Что ей до других?
— Имей в виду, мой любимый сорт — Шпэтен.
— А наш — нефильтрованный... — Рене со стыдом поняла, что забыла название сорта. Но Макс помогла ей:
— Вэденсвилер, как же. Только здесь ты его не найдешь. Или жди до Цюриха, или спорим на Пауланер, Отто всегда пьет его в отъезде. Только ты не переживай — мне не придется покупать пиво, а у тебя проблем не возникнет, Шпэтена везде полно.
Регерс хмуро посмотрел на своих воспитанников. Оба нервничали безумно, но старательно держали лицо. Ромингеру это удавалось чуть лучше, чем Раффнеру, но ненамного. Герхардту стало стыдно за свой срыв из-за лыж. Самому сорваться так по-дурацки и еще орать на парня, чтобы он держал себя в руках. Свинство. Несмотря на привычку относиться к Отто как к зрелому, взрослому человеку, обращаться с ним на равных, нельзя забывать, что он, в сущности, еще пацан. 21 год. Ровно год назад двадцатилетний Отто стоял тут же на старте, только хорохорился намного больше, чем сейчас. И вылетел в итоге, не успев пройти и половины трассы.
— Помнишь прошлый год? — тихо спросил Герхардт. Отто кивнул с совершенно отсутствующим видом. Любому, кто знал его хоть вполовину так, как Регерс, стало бы понятно, что он не только помнит, но и думает о том, что было в прошлом году, в эту самую минуту.
— Хорошо. Мне пора вниз. Тони, не забывай про стойку. Не раскрывайся где не надо, и все будет нормально. Ромингер... покажи им всем. Тони, иди, скоро твой старт. Пора.
Из стартового домика уже выглядывал кто-то из судей.
Отто остался один. На старте было почти пусто, несколько человек с еще более низкими номерами топтались по спрессованному снегу и льду. Солнце заливало опустевший стартовый городок, слишком яркое и теплое для ноября. Отто любил быть на солнце, но сегодня предпочел бы, чтоб было пасмурно. Слишком много факторов работало против него в этот день, и солнце было одним из них. Склон был покрыт искусственным снегом — на горах вокруг снега почти не было. Внизу, в долине, тем более. Сам по себе искусственный снег ничуть не лучше и не хуже натурального, но лучше было бы градусов на 10 холоднее — тогда было бы самое то.
Стартовал следующий участник после Тони. Вот и Ромингеру пришла пора готовиться.
Ботинок с громким щелчком встал в крепление, второй. Отто по-дурацки постучал палками друг об друга, хотя давно собирался избавиться от этой детской привычки.
— Ромингер. Старт.
Он перевел дух, скользнул на метр вперед, пока планка не уперлась в его ботинок. Он слышал только собственное дыхание. Опираясь на палки в метре за стартовым порогом, он ждал сигнала.
Вот он. Мощный прыжок, погнали.
В отличие от скоростного спуска, соревнования по супер-джи не предусматривали контрольных и вообще каких бы то ни было тренировок на этой трассе. Отто плохо помнил ее с прошлого года. Они с Тони и Герхардтом как могли восстановили ее по памяти, все трое не верили, что тут возможна какая-то серьезная переустановка ворот. И вот трасса была перед ним — опасная, разбитая, непредсказуемая, коварная, ледяная, полусвет-полутень.
Отто умел принимать решения молниеносно, и это всегда помогало ему в скоростных видах. Сегодня было то же самое — каждый вираж ставил перед ним новую задачу, в каждых воротах оказывался очередной вызов. Он справлялся, его быстрый, блестящий ум делал моментальные правильные выводы. Достаточна ли скорость? Он шел на максимуме своих возможностей, рискуя на грани фола, но никогда — за гранью. В прошлом году перекантовка на крутом вираже вышвырнула его в ограждение. Вот он, этот черт. Отто не повторил прошлогоднюю ошибку — его прижало к склону, начало сносить по траверсу, но он сгруппировался и вышел из виража идеально. Еще полкилометра на бешеной скорости впереди. Разбитый финишный спад, солнце сбоку, мокрые, обледеневшие пласты снега сверкают почти непереносимо для глаз. Красные ворота выросли перед ним, приглашая обойти их вплотную, ослепительный блеск льда помешал заранее разглядеть маленькую выбоину в колее. Молниеносное решение взять правее, слишком быстрое перестроение на слишком маленькой дистанции, на грани... за гранью потери контроля. На тающем льду лыжи были почти неуправляемы. Отто потерял равновесие... Отчаянная попытка удержаться — хватит ли времени? Одной последней сотой секунды?
— Посмотри! Посмотри! — закричала Рене. — Господи!
— Не может быть! — Макс сорвала с лица солнцезащитные очки. — Минус ноль, сорок шесть?!!
— Да! — Рене громко завизжала, вскочила на ноги. — Да! Отто!!!
Стадион бесновался. К моменту старта Отто половина мест на трибунах уже опустела — предыдущие стартующие распределяли между собой в лучшем случае тридцатые места, проигрывая Хайнеру по пять и больше секунд. Но сейчас происходило что-то непонятное. Первая засечка давала плюс десять сотых и была привычно в красной зоне, и зрители, которые уже не очень внимательно смотрели на табло, не обратили на это внимания. Но следующая шла по нулям, и цвет поменялся на зеленый. Поднялась волна голосов, заверещали дуделки, раздался звон альпийских колоколов. Какой-то особо активный фан дудел почти в ухо Рене, но она не заметила. Сорвав шапку и комкая ее в руках, она вскочила с места, дрожа как лист. Новая засечка. Минус три сотых. Этого было достаточно для пива, но недостаточно для победы — полтрассы еще были впереди. И вот уже -0,46!
— Опять расходы, — буркнула Макс. — Волшебник, твою мать!!!
В Цюрихе Клер Хаммерт смотрела старт Ромингера по одному из австрийских каналов, которые специализировались на национальном виде спорта, которым как для Австрии, так и для Швейцарии являлись горные лыжи. Конечно, они продолжали трансляцию до окончания соревнований. Картинку давали, а комментариев о происходящем на трассе уже не было. О чем тут говорить — шли спортсмены последнего эшелона, невысокого уровня.
Это был серьезный, авторитетный, высокорейтинговый спортивный канал, с которым сотрудничали уважаемые нынешние и бывшие звезды горнолыжного спорта. Сегодня бессменный комментатор Уве Крайц делил микрофон с прошлогодней потерей Кубка мира — австрийцем Петером Шварцмайером. Петер был большой звездой лет пять назад, год назад принял решение закончить карьеру. Сейчас они делали комментарии в диалоговом режиме, говорили о сегодняшних победителях. Крайц остановился на карьере Флориана Хайнера — лидера соревнований, не забыв упомянуть, что победа на первом этапе сезона особенно ценна для любого спортсмена. Шварцмайер согласился, и они начали вспоминать, сколько пьедесталов было у двадцатишестилетнего Флориана в прошлом сезоне.
Камера иногда останавливалась на лицах троих лидеров. Симпатичный темно-русый Хайнер с ямочками на щеках, мужественный темноволосый Граттон и задумчивый Фишо все еще находились на трибуне победителей с лыжами в руках — их к этому обязывали спонсорские контракты. Но по их лицам было видно, как им неохота тут торчать сейчас, когда вся интрига соревнований закончилась еще 20 участников назад. Они безмятежно улыбались, обменивались какими-то репликами, давали интервью журналистам. Все трое не могли дождаться, когда наконец начнется награждение и можно будет с честно заработанной медалью поехать в отель и вздремнуть перед пресс-конференцией. Происходящему на трассе они уделяли внимания не больше, чем комментаторы, пока неожиданная волна голосов и шума со стадиона не привлекла внимание их всех.
— Что произошло? — удивился Крайц и сам себе ответил: — Кажется, этот участник вызвал такую реакцию? Кто это? Номер пятьдесят четыре — под этим номером в стартовом протоколе заявлен швейцарец Отто Ромингер. Хм... Да, вроде бы припоминаю что-то. А вы, Петер?
— Безусловно, — Шварцмайер замолчал, напряженно вглядываясь в монитор. Крайц сказал:
— Да, похоже, у этого молодого спортсмена здесь много фанатов. Впрочем, он еще слишком молод, неопытен и нестабилен, чтобы вмешиваться в борьбу между сильнейшими на трассах, подобных этой. И, если называть вещи своими именами, он знаменит пока что не своими достижениями, а внешностью. Да, миловидный мальчик, ничего не скажешь. — Разделавшись таким образом с Ромингером, Крайц вернулся к воспоминаниям о прошлогоднем супер-джи в норвежском Квитфьеле. Но Шварцмайер вмешался, выйдя из легкого ступора:
— Посмотрите на отрезки, Уве.
Долгое, потрясенное молчание. На экране Отто Ромингер летел по опаснейшей, разбитой трассе на скорости, слишком высокой для такого состояния снега и льда, но справлялся блестяще. — Возможно, какая-то ошибка... — пробормотал Крайц. — Сбой хронометража? Я узнаю в аппаратной... Нет. Все точно. Лучшее время на втором и третьем отрезке... Четвертый отрезок — невероятно! Почти полсекунды! Вы можете припомнить что-то подобное, Петер? Ведь он идет на медаль! Невероятно, я не верю своим глазам!
Камера на миг вернулась к призерам — вся безмятежность исчезла с их лиц, они напряженно уставились на табло. Щелкали камеры — эти снимки лидеров, чьи позиции вдруг перестали казаться неуязвимыми, обойдут все вечерние газеты.
— Я помню, что в прошлом году этот 'миловидный мальчик' сделал бронзу в Китцбюэле, — заметил Шварцмайер с ударением. — Ромингер, кажется, не оставляет сомнений насчет того, что он способен на многое. Вплоть до того, чтобы возглавить общий зачет, отобраться на чемпионат в Валь Гардене. Я уверен, мы еще услышим о... Смотрите, теряет контроль! Нет!...
Отто должен был удержаться на ногах, и он удержался. Он не потерял время, и ничего чудесного в этом не было. Как четвертью секунды раньше он принял правильное решение взять более широкую траекторию виража, так и сейчас резкий и крайне рискованный перенос веса на пятку внутренней лыжи оказался единственным верным вариантом. Он устоял, в крови бурлил адреналин, пот выступал на лице, стекал из-под шлема и тут же высыхал под неистовым напором головокружительной скорости и встречного ветра. Отто встал в закрытую скоростную стойку и помчался по ледяному крутяку к финишу.
