На самом деле для Колумба имело значение не столько то, куда он направлялся, сколько то, прибудет ли он на место в социальном плане. Когда он писал своим покровителям, чтобы — как мы бы сейчас сказали — "подтвердить условия своего контракта", он четко обозначил самые важные для него цели:

"чтобы отныне и впредь я имел право именоваться "доном" и быть верховным адмиралом моря-океана, а также бессменным вице-королем и правителем всех островов и материковых земель, которые я мог бы открыть и завоевать или которые впоследствии могут быть открыты и завоеваны в море-океане, и чтобы моим преемником стал мой старший сын и его наследники, и так из поколения в поколение во веки веков"3.

Синдром Санчо Пансы, стремление к тщеславию в подражание рыцарским романам, звучит в этих строках. Возмутительные претензии на благородный статус и щедрое вознаграждение сопровождали его переговоры с потенциальными монаршими покровителями о предоставлении разрешения и средств для попытки пересечь Атлантику.

Социальные амбиции вытеснили другие цели. Для мотивов, которые традиционно приписывали ему биографы, — научного любопытства и религиозного рвения — у Колумба было мало места. Он действительно проявлял (поначалу не очень сильно, и почти совсем не проявлял перед первым путешествием, но с возрастом все больше) некоторую гордость за то, как на личном опыте узнал факты, которых нельзя было найти в книгах. Вряд ли это свидетельствует о том, что он предвосхитил эмпирические ценности современной науки; скорее, это показывает последствия его столкновений с учеными скептиками, которые отвергали его в целом дикие географические теории. Религиозность пробудилась в нем позднее. Необычайный, изнурительный опыт трансатлантических исследований заставил его обратиться к Богу — как это часто бывает с травмами. И он нашел убежище от горечи и разочарования, которые одолели его в более поздние годы жизни, в пророчествах, мистицизме и таких крайностях демонстративного уничижения и смирения, как появление при дворе в цепях и в грубом одеянии монаха. Но молодой Колумб не отличался особой религиозностью. Он был целеустремленным и расчетливым человеком.

Он действительно попал под влияние монахов-францисканцев, подружившись с ними в их обители в Палосе, на атлантическом побережье Кастилии. Они принадлежали к так называемому духовному крылу ордена, ценившему дух св. Франциска выше буквы правил и положений ордена. Их стремление к евангелизации и настойчивая вера, лежащая в основе их призвания, в то, что скоро наступит конец света, заронили в сознание Колумба новые представления. К началу 1490-х гг. Колумб начал использовать один или два любимых образа монахов в собственной риторике в поддержку своих планов. Он начал пропагандировать установление связей с языческими народами и их обращение в христианство как часть цели исследования Атлантики. И — если его позднейшие воспоминания были верны — он предложил Фердинанду и Изабелле, чтобы прибыль от предполагаемого путешествия была использована для завоевания Иерусалима, которое, согласно пророчествам францисканцев, станет делом рук "Последнего мирового императора" и одним из событий, с помощью которых Бог подготовит мир к апокалипсису. Монархи, по его словам, улыбались, когда он это говорил. Историки обычно полагают, что это была скептическая усмешка, но на самом деле это была улыбка удовольствия. Фердинанд, как наследник апокалиптических пророчеств, окружавших королей Арагона на протяжении веков, скорее воображал себя "Последним мировым императором".

Выход в море кардинально изменил религиозную жизнь Колумба. Для средневековых людей море было ареной Бога, где ветры были его дыханием, а бури — его стрелами. Посреди океана Колумб, подобно св. Франциску в его бедности, всецело зависел от воли Божьей. Его упоминания о религии тогда начали приобретать невиданную ранее торжественность и глубину. До тех пор Колумб, похоже, скорее эксплуатировал религиозность других людей, чем ощущал ее сам.

В конце 1480-х гг. его неспособность обеспечить покровительство сильных мира сего была вызвана не только его чрезмерными требованиями. Ни одна из целей, которые он отстаивал, не казалась убедительной большинству экспертов. Возможно, в Атлантике действительно существовали новые острова. Их было найдено так много, что было разумно предположить, что другие могут ждать открытия. Но освоение новых островов, более отдаленных, чем Канарские и Азорские, было бы менее выгодным, даже если предположить, что они пригодны для выращивания сахара или какого-либо другого продукта, пользующегося большим спросом. Возможность обнаружения неизвестного континента — Антиподов, как его называли географы, — казалась маловероятной. Античные географические знания склонялись против этого. И даже если бы эта земля существовала, трудно было представить, какую пользу она могла бы принести по сравнению с исследованиями, открывшими новый путь к богатствам Азии и восточных морей. Наконец, идея о том, что корабли могут достичь Азии, пересекая Атлантику, казалась совершенно невозможной. Мир был слишком велик. С тех пор, как Эратосфен разработал математические расчеты примерно в конце III в. до н.э., ученые Запада примерно знали, насколько велик мир. Азия находилась так далеко от Европы по западному маршруту, что ни один корабль того времени не мог совершить это путешествие. Запасы продовольствия были бы исчерпаны, а питьевая вода протухла, в то время как предстояло преодолеть многие тысячи миль.

Однако в 1470-х и 1480-х гг. небольшая часть экспертов начала допускать возможность того, что Эратосфен ошибался и что Земля была планетой меньших размеров, чем предполагалось ранее. Читатели, вероятно, помнят историю Мартина Бехайма, нюрнбергского космографа, который в 1492 г. изготовил старейший из сохранившихся глобусов, чтобы показать с его помощью, как мал наш мир. А среди его корреспондентов был Паоло Тосканелли, чья репутация космографа высоко ценилась в его родной Флоренции, и который направил письмо португальскому двору, призывая попытаться достичь Китая через Атлантику. Антонио де Марчена, астроном-францисканец, занимавший видное положение при кастильском дворе и ставший одним из лучших друзей и сторонников Колумба, разделял это мнение.

Под влиянием этих теоретиков Колумб начал отходить от рыцарской фантастики и тщательно изучать книги по географии в поисках доказательств того, что мир не столь уж обширен. Неверно истолковав большую часть данных и исказив остальные, он получил фантастически заниженную оценку размеров окружности Земли: как минимум на 20 процентов меньше, чем они есть на самом деле. Он также утверждал, что протяженность Азии на восток традиционно недооценивалась. Он пришел к выводу, что можно было бы доплыть из Испании до восточной оконечности Азии "за несколько дней"4.

Итак, после многих неудач и видоизменений, проект, который ему в конце концов удалось продать, заключался в путешествии на запад, в Китай, возможно, с промежуточной остановкой в Японии, или "Чипангу", как ее тогда называли, которую Марко Поло, размещал (с простительным преувеличением) примерно в полутора тысячах милях в океане восточнее Китая. Согласно его собственному рассказу о заключительных переговорах со своими покровителями, Колумб подчеркнул исторические свидетельства того, что давние правители Китая, которых он называл титулом "Великий хан", принадлежавшие к династии, свергнутой в 1368 г., писали римским папам письма с выражением интереса к христианству. Благочестие скрывало обещания коммерческих и политических преимуществ, которые Колумб рекламировал в другое время. Используя слово "Индия" для обозначения "Азия", согласно обычаям того времени, он продолжал:

"И поэтому Ваши Высочества решили отправить меня... в указанные земли Индий, с тем, чтобы повидал я этих государей и эти народы и узнал бы о состоянии этих земель и также о том, каким образом окажется возможным обратить их в нашу святую веру. И вы повелели, чтобы я направился туда не сушей, следуя на восток, как это принято, но западным путем, каковым, насколько нам доподлинно известно, не проходил еще никто"5.

Согласились ли Фердинанд и Изабелла с этим планом? Ни один документ не обязывал их следовать цели, которую Колумб поставил перед собой. Его поручение касалось только "островов и материков в океане". Монархи передали ему письма, адресованные неопределенно "светлейшему принцу, нашему самому дорогому другу", которые Колумб твердо намеревался вручить правителю Китая. Однако монархи были обеспокоены выгодами, которые Португалия получала в результате освоения Атлантики. Португалия имела доступ к золоту по ту сторону Сахары и исследовала пути в Индийский океан. Кастилия не приобрела никаких новых морских ресурсов за пределами Канарских островов. Когда стало очевидно, что проект Колумба может быть профинансирован без прямых затрат для короля и королевы (старая басня о том, что Изабелла заложила свои драгоценности, чтобы покрыть расходы Колумба, — это еще один миф), казалось, не было причин не позволить Колумбу отправиться в плавание и посмотреть, что из этого выйдет

Ключевые инвесторы этого путешествия — группа итальянских банкиров в Севилье и придворные чиновники в Кастилии и Арагоне — уже участвовали в финансировании ряда завоевательных экспедиций на Канарские острова и имели возможность следить за ростом доходности атлантического предприятия. Три маленьких корабля и люди, составлявшие их экипажи, были получены из порта Палос благодаря сотрудничеству местного судовладельца Мартина Алонсо Пинсона, который, по сути, был сокомандиром Колумба и потенциальным соперником в этом путешествии. Мартин Алонсо командовал "Ниньей"; его брат Висенте Яньес был капитаном "Пинты", оставив флагманский корабль "Санта-Мария" Колумбу, который с тех пор довольно высокопарно называл себя "адмиралом". Оснастив "Нинью" квадратным парусным вооружением, таким же, как у двух других судов, руководители экспедиции продемонстрировали свою уверенность в том, что они будут идти с попутным ветром на протяжении всего предстоящего путешествия.

Своей отправной точкой они выбрали Канарские острова. Причины этого — хотя Колумб никогда прямо не заявлял о них — очевидны. На архипелаге был расположен порт Сан-Себастьян-де-ла-Гомера, самая западная гавань, находившаяся в распоряжении испанского флота. По оценкам большинства картографов, ее широта совпадала с широтой Гуанчжоу, самого знаменитого порта в китайском мире. Отплыв 6 сентября с острова Гомера, корабли экспедиции взяли курс прямо на запад. Планировалось продолжать плавание, пока не будет обнаружена земля.

Это было легче сказать, чем сделать. В Северном полушарии опытные мореплаватели могли определять курс с помощью астрономической навигации невооруженным глазом, замеряя высоту солнца в полдень и Полярной звезды ночью под постоянным углом возвышения. Колумб утверждал, что лично проводил эти измерения, но он был склонен к лживым самовосхвалениям, и было бы опрометчиво верить любым его заявлениям. История, которая, вероятно, восходит к одному из его собственных рассказов о своих подвигах, описывает то, как он пользовался навигационными приборами. 24 сентября, после ряда мнимых признаков близости суши, недовольные моряки стали шептаться друг с другом, что "было большой глупостью и самоубийством рисковать своей жизнью ради осуществления безумных планов иностранца, который был готов умереть в надежде стать великим господином"6. Если члены экипажа действительно так думали, то они были правы. Желание "стать великим господином" было движущей силой Колумба. Некоторые из них утверждали, что "лучше всего было бы однажды ночью выбросить его за борт и заявить, что он упал, пытаясь измерить положение Полярной звезды с помощью своего квадранта или астролябии". Эта история блестяще описывает чудаковатого ученого, практикующего в неуклюжем одиночестве свои новомодные приемы, пытаясь удержать равновесие на качающейся палубе с громоздкими астрономическими приборами в руках.

В принципе, квадрант и астролябия просты в использовании для определения широты. Вы фиксируете Полярную звезду через узкий визир на стержне, соединенном с каркасом, и считываете свою широту с соответствующего деления на прилагаемой шкале. На практике этот метод крайне ненадежен на неустойчивой поверхности. Как и все, кто в то время пытался пользоваться навигационными приборами, из-за постоянной качки судна Колумб так и не смог точно использовать свою драгоценную технологию. Вместо этого он полагался на менее эффектный и более традиционный способ придерживаться заданного курса. У него был экземпляр обычного навигационного альманаха, в котором широта определялась в зависимости от продолжительности светового дня. Ночью он следил за временем традиционным методом, наблюдая за прохождением вокруг Полярной звезды Сторожевых звезд в созвездии Малой Медведицы. Например, 30 сентября он подсчитал, что ночь продолжалась девять часов, что дало ему цифру в пятнадцать часов светового дня. Затем, сверившись с таблицей, он рассчитал соответствующую широту. В целом за все время путешествия ошибки, которые он записывал, в точности соответствовали опечаткам в таблице. Инструменты были просто декорацией, которой он пользовался, как волшебными палочками фокусника, чтобы отвлечь аудиторию от того, что происходило на самом деле.

Гравюра, иллюстрирующая одно из самых ранних изданий первого печатного отчета о путешествии Колумба, отражает образ, который он хотел передать: он находится на своем корабле один, управляясь со снастями, как будто рядом не было никого, кто мог бы помочь ему в этой работе; он представляет собой воплощение героя-одиночки, не имеющего друзей, и триумфа, одержанного благодаря самому себе. Колумб был жертвой беспокойства по поводу изоляции и страха — граничащего с паранойей — перед предательством окружающих. Он был чужаком в любой компании, иностранцем, не принадлежавшим ни к одной из этнических групп, на которые разделялись члены его экипажа: басков, которые вместе бунтовали; и жителей Палоса, которые были преданы клану Пинсонов.

В более поздних воспоминаниях Колумба о плавании доминировали еще четыре темы: мнимые признаки близости суши, которые подрывали моральный дух моряков; страх, что ветры унесут их на запад, что они никогда не найдут попутного ветра, который доставит их домой; рост напряженности между сокомандирами, а также между командирами и экипажем; и собственные едва заметные сомнения Колумба, которые все больше беспокоили его по мере того, как экспедиция все дольше и дольше оставалась вне поля зрения суши.

Он искал знаки — кружение и пикирование певчих птиц — и начал косвенно сравнивать это путешествие с плаванием Ноева ковчега, записывая или, возможно, воображая, как "певчие сухопутные птицы" садятся на его корабль. Библейские аллюзии множились. 23 сентября он сообщил о "бурном море, подобного которому никогда раньше не видели, за исключением тех времен, когда евреи бежали из Египта вслед за Моисеем"7. У Колумба начало проявляться растущее убеждение в том, что он заключил нечто вроде личного завета с Богом; к тому времени, когда он вернулся в Испанию, он стал провидцем, подверженным периодическим галлюцинациям, в которых божественный голос обращался непосредственно к нему.