Василий Шульгин окончил юридический факультет Киевского университета. Его отец, Виталий Шульгин, был редактором газеты “Киевлянин” — рупора общерусской партии на Украине. Однако вырос Шульгин в семье другого редактора той же газеты, Дмитрия Пихно[21]. С 1913 года уже сам Василий Шульгин стал заниматься изданием “Киевлянина”. Политический дебют Шульгина состоялся в конце 1906 года во время выборов во II Думу. В ней Шульгин стал одним из предводителей русских националистов и правых, а кроме того, возглавил Всероссийский национальный союз — массовую организацию, созданную в результате слияния ряда более мелких групп в начале 1910 года.
В марте 1917 года Шульгин добровольно вошел в состав думской делегации, отправившейся к царю. Он считал, что спасет монархию, попросив Николая II отречься от престола. Его спутник, Александр Гучков, разделял это мнение. Как и другие члены нового правительства, например Павел Милюков, министр иностранных дел, Гучков считал, что отречение царя от престола в пользу его сына и наследника, 13-летнего цесаревича Алексея, успокоит народ, позволит Думе и Временному правительству перехватить инициативу у Петроградского совета и монархия выживет ценой того, что станет конституционной.
2 марта поздним вечером Шульгин и Гучков прибыли в Псков, где находились Николай II и его свита. Делегаты попросили о встрече с генералом Николаем Рузским, командующим Северным фронтом. Михаил Алексеев, начальник штаба Верховного главнокомандующего, к тому времени уже переговорил с командующими фронтами и получил их одобрение на то, что можно назвать переворотом. Рузский, “хозяин” Пскова, должен был приложить все усилия, чтобы убедить царя отречься. Тесно связанный с думскими лидерами, Рузский, так же как и другие генералы в верховном командовании, желал ухода царя. С задачей он справился блестяще. Шульгин и Гучков, едва прибыв на псковский вокзал, тут же оказались в царском вагоне и не успели увидеться с Рузским — но когда тот присоединился к собранию, то шепнул Шульгину, что вопрос об отречении уже решен.
Николай II, как всегда спокойный и сдержанный, сообщил Шульгину и Гучкову, что уже принял решение об отречении, но, вопреки их ожиданиям, не в пользу своего сына Алексея — у того было слабое здоровье, и ему предстояло остаться с родителями. Николай II уступал власть брату Михаилу. После недолгих колебаний посланцы согласились. Шульгин даже решил, что это лучшее решение: несовершеннолетний Алексей по закону не мог присягнуть на верность конституции — это был важный элемент в том, как Шульгин видел будущее русской монархии, — а взрослый Михаил мог. Шульгин попросил царя внести в манифест об отречении “фразу о принесении всенародной присяги” в том, что новый монарх будет править в “нерушимом единении с представителями народа”, иными словами, с Думой. Николай согласился, но заменил слово “всенародная” на “ненарушимая”16. Он все еще не был уверен, каковы должны быть отношения между монархией и народом.
Народ — или по крайней мере его часть, восставшая в Петрограде, — уже определила свое отношение к монархии. Как обнаружили Шульгин и Гучков по возвращении в столицу, народ не хотел ни монархии, ни Николая II. Правительство, сформированное Думой, могло лишь следовать воле народа — как и наследник трона, Михаил Александрович. На следующий день после отречения Николая II великий князь Михаил подписал акт, в котором говорилось, что он примет трон только в том случае, “если такова будет воля народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные Законы Государства Российского”17. Отказ Михаила Романова немеделенно вступить на трон развязал инициативу думцев. С согласия Петроградского совета думское правительство стало Временным правительством России, и ему поручили организовать выборы в Учредительное собрание. Правительство издало декларацию о прекращении политических преследований, введении демократических свобод и отмене “всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений”18, что означало равенство всех граждан перед законом. Теперь монархия исчезла совершенно — осталось только ее название.
Шульгин, его соратники в Думе и генералы были разочарованы, но им пришлось смириться с реальностью. Важнее было то, что Временное правительство в своей декларации ничего не сказало о мире с Германией, ни сепаратном, ни общем. Стало ясно, что правительство готово продолжить войну и восстановить территориальную целостность империи. Оно получило полную поддержку тех представителей политической и военной элиты, которые ставили единство и неделимость России превыше всего. Вскоре им предстояло узнать, что главная угроза единству империи и, по сути, реализации проекта “большой русской нации” исходила не столько от немецкой и австрийской армий, сколько от революционных сил внутри самой империи.
Крушение монархии и вакуум власти в Петрограде, возникший из-за соперничества либералов во Временном правительстве и социалистов в Петроградском совете, открыли дорогу предводителям национальных движений, которых заставили молчать с начала войны. Первыми новой революционной ситуацией воспользовались лидеры наций, которые в XIX веке уже имели опыт самоуправления. Финны, у которых была автономия с 1809 по 1899 год, тут же потребовали восстановления своей конституции. Временное правительство исполнило просьбу 20 марта 1917 года, менее чем через три недели после отречения Николая II. Через девять дней полякам было обещано независимое государство и военный союз с Россией. Окончательное решение польского и финского вопросов было отложено до созыва Учредительного собрания, хотя в случае с Польшей это было формальностью. “Признать независимость Польши все равно, что дать обещание Луне”19, — шутили в те дни в Петрограде. Она была оставлена летом 1915 года и находилась в немецкой оккупации; там теперь возникло Королевство Польское.
Если говорить о западных губерниях империи, то там польский вопрос никогда не существовал в безвоздушном пространстве. Каждое из польских восстаний, а также политические достижения поляков в Габсбургской монархии разрушали воображаемый монолит большого русского народа, побуждая украинцев и белорусов выдвигать собственные требования. Весной 1917 года украинцы и белорусы не ждали независимости — они стремились к культурной и затем к территориальной автономии, а также к переустройству Российского государства на федеративных началах, ведь, согласно декларации Временного правительства, оно теперь состояло не из подданных империи, а из граждан.
Временное правительство упорствовало в нежелании отвечать на ожидания двух меньших ветвей имперской русской нации — и не только потому, что планировало отложить до созыва Учредительного собрания принятие всех решений о государственной структуре бывшей монархии, но также и оттого, что имело обязательства перед кадетами, самой влиятельной партией в правительстве в начале революции. Некоторые из них, тот же Петр Струве, по-прежнему выступали против самой идеи разделения русского народа, скрепленного не этнической принадлежностью, а языком и культурой. Другие, как Павел Милюков, были готовы предоставить нерусским народам автономию для развития языка и культуры — но не автономную территорию и не автономное правительство. А именно этого и потребовали от петроградского правительства предводители украинского движения и часть их белорусских коллег.
Глава 12
Русская революция
Наверное, для понимания истории России нет понятия более важного, чем “русская революция” — явления сложного и запутанного, словно лабиринт. Начнем с того, что в одном и том же году случились две революции: в феврале 1917 года было распущено царское правительство, а в октябре 1917 года власть захватили большевики под руководством Владимира Ленина. И, как будто этого было мало, даты этих двух революций обычно указываются в соответствии с юлианским календарем, по которому жила Российская империя. Но согласно григорианскому календарю, принятому на землях бывшей империи в 1918 году, эти революции соответственно произошли в марте и ноябре 1917 года. На этом проблема с хронологией не заканчивается. Под просторный “зонт” русской революции историки обычно помещают и Гражданскую войну в России, и международные конфликты, проходившие в границах бывшей империи с 1917-го по 1921-й. Некоторые исследователи распространяют этот термин на значительную часть 1920-х годов — или даже на весь советский период.
Самый запутанный аспект русской революции в том, что определение “русская” в сегодняшнем прочтении слова заслоняет собой тот факт, что в действительности она происходила в многонациональной Российской империи: это была революция народов, из которых русские были только одним из ее участников. Историки десятилетиями говорили об украинской революции и о революциях других народов как о части революционных событий в самой России — или как о событиях, совпадающих с последними. Впрочем, какой бы смысл ни приписывали русской революции, она коренным образом изменила не только экономическую, социальную и культурную жизнь бывших подданных Романовых, но и отношения между народами. И драматичнее всего эти революционные изменения проявились в треугольнике имперской национальной идентичности — в ее “Великом”, “Малом” и “Белом” компонентах.
Пока Временное правительство, пришедшее к власти в марте 1917 года, всеми силами пыталось сохранить фасад единой общерусской нации, одна партийная группа в России совершенно спокойно признавала украинцев и белорусов отдельными народами и допускала их автономию или даже независимость. Это были большевики Владимира Ленина, небольшая фракция Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), популярность и численность которой, однако, быстро росли. Как и почти все марксисты тех лет, большевики осуждали капитализм, отвергали частную собственность и верили, что будущее принадлежит пролетариату — промышленному рабочему классу, в авангард которого они ставили себя. Но в отличие от своих европейских коллег большевики, ставшие отдельной политической силой в 1903 году, уповали не на эволюционное, а революционное восхождение пролетариата к политической власти. Государственная власть была им нужна, чтобы установить диктатуру рабочего класса и привести мир к социализму. Они предполагали, что пролетарская революция в преимущественно крестьянской Российской империи обречена на провал — если только им не удастся разжечь огонь мировой революции в Центральной и Западной Европе, где был развитый пролетариат, готовый к наступлению социализма.
По составу, мировоззрению и представлениям о грядущей революции Ленин и его соратники были интернационалистами. Русский имперский национализм они считали проклятием и заявили, что готовы признать отдельную идентичность украинцев и белорусов. То, что Ленин и большевики думали о национальном вопросе в целом и о русском вопросе в частности, стало неожиданно важным 7 ноября 1917 года (25 октября по юлианскому календарю), когда они после, в общем-то, бескровного переворота свергли Временное правительство и объявили себя новым правительством Российской республики. Протяженность границ этой республики в то время не уточнялась.
Для Ленина и большевиков, говоривших о политическом превосходстве классовых интересов, национальный вопрос имел второстепенное значение, и долгое время они его игнорировали. И лишь подъем национальных движений в Российской империи и Австро-Венгрии накануне Первой мировой войны заставил их оформить свои воззрения. В 1912 году Ленин поручил большевику Иосифу Сталину, грузину по национальности, человеку практически неизвестному за пределами Кавказа и не умевшему читать ни на одном языке, кроме русского и грузинского, сформулировать позицию партии по национальному вопросу. Мнение большевиков требовалось определить в дебатах с австрийскими марксистами, работы которых в оригинале Сталин прочитать не мог.
Полагаясь на советы Ленина, Сталин в полной мере включил идеи наставника на тему национальностей в свою статью, опубликованную в 1913 году. Впоследствии она была переработана в труд “Марксизм и национальный вопрос”. Идеи, впервые сформулированные Лениным и записанные Сталиным в его работе, получили дальнейшее развитие в статьях Ленина, опубликованных в первые месяцы войны.
Ленин провозглашал право всех народов Российской империи на самоопределение, вплоть до отделения, но с одной оговоркой. В конечном счете именно рабочий класс каждой нации (впрочем, можно сказать и прямо — партия большевиков) должен был определить — самоопределение означает отделение или нет. Если отделение, в понимании партии, было в интересах пролетариата, тогда нация могла покинуть империю; а если нет — тогда нация должна остаться, чтобы помочь рабочему классу победить своих врагов.
На бумаге принципы выглядели логично, особенно когда партия находилась в подполье или опозиции. Но как их осуществить на деле? Первое испытание властью пришло сразу после того, как большевики захватили власть в Петрограде. В ответ на переворот киевские политики провозгласили украинскую государственность и заявили права не только на земли Центральной Украины, но и на юго-восточные губернии, в основном заселенные украинцами: Харьков, Одессу и бассейн реки Донец на востоке Украины. В Петрограде считали эти территории частью России. Еще важнее было то, что украинцы отказались сотрудничать с новым петроградским правительством. Ленин и большевики сочли это проявлением контрреволюции.
4 марта 1917 года украинские активисты образовали Центральный совет, или, по-украински, Центральную раду. Ее задачей было координировать деятельность всех украинских организаций, как политических, так и культурных. В политическом плане ее состав напоминал Временное правительство в Петрограде лета 1917 года: в Центральную раду вошли деятели, близкие к кадетам, а также самые разные социалисты, приобретавшие все большее влияние. Первоначальные требования были довольно умеренными и в национальном вопросе соответствовали программе кадетов. Рада хотела наконец добиться того, чего активисты украинского движения требовали десятилетиями — ввести украинский язык в школьную и судебную системы. Но Михаил Грушевский, новоизбранный председатель Центральной рады, вернувшийся в Киев в середине марта после шести лет ссылки в России, нацелился на более амбициозную цель — территориальную автономию Украины.
В конце марта 1917 года Грушевский написал программную статью под названием “Повороту нема” (“Возврата нет”), в которой угрожал Временному правительству перспективой полной независимости, если оно не согласится предоставить Украине территориальную автономию. Он писал:
Широкая автономия Украины с государственными правами украинского народа в федеративной связи — вот программа данного момента, от которой не может быть возврата назад. Любые препятствия, любые сомнения в удовлетворении ее со стороны руководителей Российской державы или же правящих кругов русского общества могут повлечь только одно — перемещение центра тяжести в сторону украинской независимости. Об этой независимости русские предводители заговорили с думской трибуны еще перед войной. Но они сами дали ей в руки оружие — своей шаткой, уклончивой политикой в украинском вопросе в последние годы украинского лихолетья. В данный момент сторонники самостоятельной или, вернее сказать, независимой Украины готовы остаться на общей платформе широкой национально-территориальной автономии и федеративного обеспечения государственных прав Украины. Знамя независимой Украины все еще свернуто. Но не развернется ли оно в мгновение ока, если всероссийские централизаторы пожелают вырвать из наших рук стяг широкой украинской автономии в рамках федеративной и демократической Российской Республики?[22]
