Деньги не пахнут 3

 В тот момент промолчать было невозможно из-за интубации. Тогда Джесси сказала:

 — Молчание — знак согласия, и односторонне сочла ответ положительным.

 После этого приходила каждый день и говорила о подготовке свадьбы... Невыносимо было оставить её".

 Глаза его блеснули слезами. Пауза, глубокое вздохновение, и голос продолжил:

 — И тут случилось настоящее чудо — началось выздоровление. Вернулся из самых мрачных пределов. Кажется, Джесси спасла. Она стала причиной держаться за жизнь, и эта причина дала волю жить дальше".

 Сомнение? Возможно, рационального объяснения не хватало, но сила человеческой преданности объясняла многое. Привязанность Дэвида к Джесси перестала казаться странной: за ней была история спасения и ежедневного ухода, запах йодированной ваты, шорох бинтов и тёплый голос у постели.

 — С тех пор Джесси бросила работу, чтобы помогать и работать в фонде. Принять важное решение без её участия не смогу, — добавил он, и в словах слышалась непреложность присяги.

 — Ни в коем случае не выражалась критика, — последовало мягкое замечание, и Дэвид кивнул. — Понимаю, что это может показаться странным, поэтому прошу понять заранее.

 Смиренное согласие встретило откровение.

 — Понято. И честно — не ожидалось мгновенного ответа. Это не про тебя.

 Усмешка, лёгкая, искренняя:

 — Да уж, не про это.

 Неожиданно Дэвид расхохотался и выдал неожиданную историю: когда-то характер был противоположным — импульсивный, вольный, любивший спонтанные двухнедельные поездки вокруг света. Воображение рисовало другого человека: юного, ветер в волосах, билет в один конец. Сейчас это казалось почти легендой.

 — Но всё иначе теперь. Вторая жизнь поменяла приоритеты.

 Маленькая улыбка промелькнула на губах.

 — Вторая жизнь, новые приоритеты..., — слова легли легко, но за ними стоял тяжёлый опыт.

 Оба получили шанс начать заново и уделить все силы поиску лечения.

 — Вот почему ты для меня невероятен, Шон. Потеряв кого-то дорогого, не бросил разработку лекарства.

 В воздухе повис вопрос, мягкий, почти неловкий:

 — Можно спросить, кто был тем человеком...?

 Слова повисли, как последняя нота, оставляя пространство для признаний, запаха гарячего чая и приглушённого света лампы, что отбрасывала длинные тени на стопки бумаг. Молчание повисло между ними, густое, вязкое, как туман перед рассветом. Слова не находили выхода наружу — слишком велик был соблазн выдумать простую историю про семью, но слишком опасно оказалось ткать ложь. Достаточно лишь одному упрямому человеку копнуть глубже — и в старых записях обязательно найдутся упоминания об отце с его болезнью или о матери, погибшей в аварии.

 Не сейчас, но однажды имя Сергея Платонова прозвучит громко. Успешный управляющий фондом, человек, связанный с разработкой терапии редких заболеваний, — к его прошлому неизбежно протянутся десятки любопытных рук. Стоит однажды оступиться и рассказать о несуществующей семейной трагедии — и правда выйдет наружу.

 Лучше хранить неопределённость.

 — Когда придёт время, расскажу, — прозвучало негромко, с тем оттенком боли, который делает паузы между словами длиннее самих слов.

 Глаза Дэвида расширились от неожиданности. На лице промелькнуло смятение.

 — Прости, не хотел лезть не в своё дело.

 — Всё в порядке. Просто пока не готов говорить....

 — Понимаю. Я и не настаиваю.

 Но взгляд его задержался слишком долго. Сочувствие, открытое и тяжёлое, словно весёлый костюм на похоронах, заставило отвернуться. Взгляд упал на циферблат настенных часов — стрелки застыло подползали к шести.

 — Нам пора? — тихо прозвучало предложение.

 Снова — старенькая машина Дэвида, тёплый воздух в салоне, пахнущий бензином и затхлой обивкой. Дорога вела к госпиталю при Университете Пенсильвании, где ожидала встреча. При входе в здание ударил в нос тяжёлый аромат — смесь антисептиков, стерильного порошка и лекарств, запах больницы, в котором всегда есть что-то от холодного металла и влажного стекла.

 — Фу-ух..., — вырвалось тяжёлое дыхание, будто грудь сдавило.

 Запахи — самые цепкие хранители воспоминаний. И вместе с этим запахом вернулась память: белые простыни, гул аппаратов, тишина перед приговором смерти. Шаги ускорились, взгляд уткнулся в пол, словно он был единственной опорой. Лампы дневного света казались слишком яркими, больно резали глаза. Лёд начал растекаться по ладоням и ступням — знакомое ощущение.

 "Посттравматический синдром?" — мелькнула мысль, от которой холод усилился. Несколько месяцев назад в другом госпитале тело реагировало точно так же. Это явно не случайность.

 — Ты устал, — голос Дэвида прорезал полусонное оцепенение.

 — Что?

 — Выглядишь плохо.

 — Да ты сам не лучше, — прозвучал ответ, и в нём было что-то сродни зеркалу.

 Дэвид натянуто улыбнулся, провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть бледность и напряжение, но пальцы лишь подчеркнули резкие линии усталости.

 Коридор больницы пахнул резким антисептиком и старой бумагой, а лампы давили холодным светом — всё вокруг звучало механическим гулом и редким шорохом шагов. Тяжёлое молчание прервалось чьим-то голосом из глубины коридора:

 — Дэвид!

 Подняв взгляд, встретились глаза с мужчиной лет тридцати восьми, напряженно стиснувшим челюсти. Он стоял, как натянутая струна, за спиной прятался ребёнок с тревожным, большим взглядом.

 Дэвид тепло поздоровался, потом представил:

 — Юрий Романов — а это....

 Голос замер, и из-за ног отца показалась маленькая девочка. Дэвид назвал её мягко:

 — Мила Романова.

 Кивок, короткое приветствие, и затем фраза, произнесённая спокойно:

 Сергей Платонов. Можно называть Шоном....

 Не успела фраза окончиться, как Юрий рванул вперёд и сжал обе ладони крепко, так что пальцы дрожали. В глазах — слёзы и бессильная благодарность.

 — Вы поддерживаете это лечение! Спасибо вам, правда, спасибо! — голос срывался, слова шли прерывисто, как дыхание после бега.

 Уступить рукопожатию было невозможно — отец не отпускал.

 — Мы бы никогда не справились с оплатой..., — торопливо добавил он, губы дрожали.

 Слова будто прилипали к губам от недостатка сна и надежды. Спокойный ответ:

 — У этой помощи есть свои причины; не стоит чувствовать себя обременёнными.

 — Нет, это не бремя..., — Юрий мотал головой, но в голосе всё равно слышалось: "как отблагодарить?"

 Несмотря на сдавленность, эмоции отступили, отец приобнял дочь за плечо, плотно прижал к себе, как защитник.

 — Можно подождать? Жду брата, чтобы оставить Милу с ним..., — попросил он и отошёл.

 Дверь в палату открылась, и сначала — привычный, холодный шёпот приборов: бип-бип-бип, ритмичные сигналы, тихое шуршание вентилятора. Дыхание вентиляторной трубки, равномерное и монотонное, заполнило комнату. Закрыв глаза на секунду, будто от боли, кто-то глубоко вдохнул — запах йода, перекиси и тёплой, влажной кожи.

 Открыв веки, перед собой увидели палату, где аппараты словно окружали одно тело. В центре — женщина: её конечности были раздуты до бесформенности, кожа натянута и прозрачна, будто тонкая плёнка; лицо почти неузнаваемо, глаза — едва щелочки, полуоткрытые. Каждая вена, каждый бугорок выступали под натянутой кожей; тело напоминало человеческий шар.

 Это была та, из-за которой пришли — Светлана Романова. Первое столкновение с судьбой, которую раньше называли русской рулеткой: пациентка, выпавшая на их удачу и беду одновременно. Стук приборов, тихое шуршание шлангов и хриплое вдох-выдох наполнили пространство — здесь и сейчас все планы и надежды обретали свой вес.

 В палате, наполненной запахом антисептика и гулом приборов, раздался знакомый голос:

 — Шон, ты здесь?

 Тихое эхо пронеслось по стенам, и в проёме показалась Рейчел. На лице — мягкая улыбка, в которой таилась усталость долгих раздумий. Чуть позади шагнула Джесси, невеста Дэвида, её фигура держалась скромно, будто она не хотела лишний раз привлекать внимание.

 Оказалось, что они прибыли ещё вчера, уже успели поговорить со Светланой Романовой и обсудить с лечащим врачом детали. Их присутствие здесь объяснялось просто и естественно: сегодня предстояло ввести препарат, для которого не существовало официального разрешения.

 — Офф-лейбл, — слово, звучащее как сухой медицинский термин, но на деле означающее риск и шаг в неизвестность. Лекарство предназначалось совсем для другого, а теперь становилось шансом, пусть и сомнительным.

 Рейчел была здесь именно для этого. Пациентский адвокат — человек, который должен защитить больного от того, чтобы его жизнь превращали в игру на выживание. Её задача — убедиться, что Светлана понимает, на что соглашается, и что решение принято добровольно.

 Вскоре в палату вошёл Юрий Романов с мужчиной лет сорока пяти. Белый халат, серая проседь на висках, усталые, но внимательные глаза — профессор Джулиан Блейк. Дэвид поприветствовал его тепло и представил как своего лечащего врача, того самого, кто лучше других знал всю безнадёжность болезни Каслмана и всё же согласился поддержать попытку.

 Скепсис, однако, не покидал его. На лице читалась тревога, когда он тихо, но твёрдо заметил:

 — Дэвид, это опасно. Если бы речь шла только о тебе.... Но уговаривать других пациентов идти тем же путём...

 — Ты видел результаты исследований, — возразил Дэвид. — Под этим есть основания.

 — Но нет клинических данных. Опыт лаборатории и реальная жизнь — разные дороги.

 Сравнение было простое и точное: машина, собранная в цеху, может идеально работать в теории, но на дороге её ждут ухабы и сбои. Рапамицин — как свежевыпущенный автомобиль, который ещё ни разу не выезжал за ворота завода.

 Профессор качнул головой, явно не желая давать добро.

 Тогда на постели слегка дрогнула рука. С усилием поднятая ладонь Светланы Романовой заставила всех замолчать. Рейчел мгновенно уловила её движение и подала блокнот с ручкой.

 Кривые, дрожащие буквы:

 — Я знаю.

 Рейчел кивнула и, повернувшись к профессору, произнесла:

 — В конечном счёте выбор остаётся за пациентом. Светлана прекрасно понимает, на что идёт.

 Она присела рядом, осторожно коснувшись ладони больной. Голос стал мягким, почти материнским, но в нём звучала суровая откровенность:

 — Этот препарат сильно ударит по почкам и печени. Боли, что мучают тебя сейчас, могут только усилиться.

 Светлана слегка постучала ручкой по блокноту. Та же короткая фраза:

 — Я знаю.

 — Это иммунодепрессант. Организм останется беззащитным. Возможно, придётся жить в стерильной палате, без возможности даже обнять мужа.

 Снова лёгкий стук пера о бумагу.

 — Никто не знает точной дозировки. Мы начнём с малого, но ошибка способна убить. Помимо почек и печени может пострадать костный мозг: резкое падение лейкоцитов, тромбоцитов. Мы будем следить, но только постфактум.

 Стук.

 — Ты первая, кто пробует этот путь. Любой шаг — неизбежные последствия, каждое движение вперёд будет стоить боли. И всё это может оказаться напрасным. Побочные эффекты гарантированы, успех — нет. Вот почему профессор против.

 Глаза Светланы дрогнули, но рука вновь коснулась блокнота.

 Стук.

 Так продолжалось ещё долго: Рейчел перечисляла возможные ужасы, один страшнее другого, а Светлана снова и снова отвечала одинаково — коротким, упрямым "Я знаю".

 Комната дышала тихим гулом аппаратов и напряжением, которое можно было ощутить кожей. Запах антисептика смешивался с чем-то едва уловимым — запахом решимости, крепкой, как раскалённое железо. Светлана не отводила взгляда, и каждый её стук звучал громче любых слов. Сколько бы мрака и неизвестности ни таила эта терапия, Светлана Романова всё равно согласилась. В её взгляде читалась не покорность судьбе, а решимость идти вперёд, даже если дорога будет усеяна болью и страхом.

 Даже профессор Блейк, долго сопротивлявшийся, в конце концов сдался. Тяжёлый вздох сорвался с его губ:

 — Что ж... хорошо.

 Он кивнул медсестре, и та бесшумно приблизилась, держа в руках шприц.

 Рапамицин обычно принимают в таблетках, но Светлана уже не могла глотать твёрдую пищу, поэтому препарат приготовили в жидкой форме. Игла скользнула в вену, и медленно, капля за каплей, лекарство вошло в кровь.

 В этот миг словно был спущен курок револьвера в игре на выживание.

* * *

 После процедуры все выбрались в маленькую закусочную неподалёку. Воздух там пах поджаренным хлебом и кофе, на столах поблёскивали дешёвые пластиковые подставки под меню. Аппетит пропал, куски пищи едва удавалось проталкивать в горло, и вдруг голос Джесси нарушил вязкую тишину:

 — Что? Дочерняя компания?

 Оказалось, Дэвид рассказал ей о планах Сергея Платонова открыть отдельную структуру. Вопреки ожиданиям, Джесси восприняла идею положительно:

 — Конечно, это нужно. Тогда Шон сможет вкладывать деньги официально, верно?

 — Значит, ты за?

 — А разве плохо? На пожертвованиях далеко не уедешь, клинические испытания сами себя не оплатят.

 Практичная, рассудительная женщина — такой Джесси казалась всегда. Ну, за исключением того случая, когда она, не давая выбора, обручила себя с умирающим возлюбленным.

 Но вдруг её взгляд стал настороженным, и она повернулась к Сергею:

 — Допустим, фирма разорится. Что тогда? Если испытания идут под её именем, разве исследования не заморозят?

 Ответ прозвучал твёрдо:

 — Этого не случится.

 Ведь она задумывалась не как узкий инструмент для биологических образцов. Возможности будущего стоило использовать по максимуму: вовремя скупать компании с огромным потенциалом и выстраивать прочный портфель.

 — Значит, всё упирается в умения Шона?

 — Именно.

 — Хм. Тогда согласна. Честно, когда услышала про четыре миллиона к апрелю, была уверена — мошенник. А в итоге на столе оказалось сто миллионов. После такого глупо сомневаться в твоих талантах инвестора. Главное, чтобы всё продолжалось так же.

 Так неожиданно просто согласие на создание дочерней компании было получено. Вопрос, мучивший всех, разрешился сам собой.

 — Тогда о ходе дел буду сообщать по телефону и почте, — заключил Дэвид.

 После короткого прощания пути разошлись: он остался, а Сергей с Рейчел сели на поезд до Нью-Йорка.

 Поезд плавно гремел по рельсам. Вагон наполнялся лёгким гулом разговоров и стуком колёс. Между двумя попутчиками повисла едва заметная неловкость. Рейчел сидела напротив, её взгляд был мягким, но осторожным.