"Он красивый, — шепнул тепло в щеку голос, — Ты ведь видишь это. Он действительно симпатичный... Смотри, какие ноги... Идеально сложен, верно?"
Я придушил шепот, наступил ногой на его змеиный липкий хребет. И улыбнулся.
— Очень хорошо. Рубашка под цвет твоих глаз... Тебе идет.
ГЛАВА 12
— Линус.
Я сидел на верхнем этаже маяка, когда услышал его голос. Стоял ясный весенний день, из тех, которые приносят на теплых крыльях прохладный сильный ветер. Я сперва собирался выйти в море чтобы снять показания авто-зондов, но передумал, позволил лени одержать верх. Какие-то биологи много лет назад наставили вокруг маяка зондов и время от времени мне приходилось обходить их, собирать информацию и отправлять ее через спутник. Течения, температура воды, пути миграции рыб, сейсмическая активность в районе дна... Это было той обязанностью, которую можно отложить. В этот день мне не хотелось покидать маяк.
Я сидел в кресле с ногами, лениво листал книгу, глядел на море. Сегодня оно было золотистым, ласковым. Еще полтора месяца — и придет лето. Можно будет купаться у косы, ловить жежчужниц, плавать без осточертевшего гидрокостюма... Уже без Котенка. Я опять буду один.
— Линус.
— А? — от неожиданности я чуть не выронил книгу. Черт тебя побери, нельзя же так подкрадываться!
Он стоял на пороге, смущенно глядя в сторону и теребя пояс.
— Доброе утро, Котенок. Уже поел?
— Да.
— Заходи, заходи. Ты мне не помешал, не бойся.
Котенок всегда избегал заходить на верхний ярус, да и моего общества никогда не искал, я удивился. Но к удивлению примешивалась и радость.
— Что делать ты? — спросил он, косясь на книгу в моих руках.
— Читаю. Стихи. Я выписываю книги сюда, когда не забываю. Ты читаешь по-имперски?
Он покачал головой.
— Плохо.
— Можешь послушать. Вдруг понравится? Вот...
Я зашелестел страницами. Не то, не то... Ну хотя бы... Мне хотелось найти для него что-то особенное. Хотя я и понимал, что врядли ему понравится то, что нравится мне. В узоре строк не будет ничего интересного для него и вихри поэзии для него ничто по сравнению с вихрями схватки. Я искал минуты пол, выбирая, отбрасывая и выбирая вновь. Герханских авторов я отсеивал сразу — несмотря на всю витиеватость изложения и неважное знание языка, Котенок нашел бы здесь, отчего покраснеть.
Я хотел показать ему что-то красивое. Показать, что красота может быть заключена не только в бою, надо лишь найти ее и разглядеть, смахнуть пыль с чистой алмазной капли.
Потом я бросил это бесполезное занятие и открыл книгу наугад.
— Давай вот это...
Я стал читать, тихо, с плавными интонациями, немного нараспев:
Отгорело, оплавилось, преобразилось
Почернело, сажа липнет на кожу
Терпеливо сжигаю в огне я свою позолоту
И весна дышит в шею, смеется тихонько
Тянет в форточку жаркую сытую рожу
Отгорело. Осыпалось. И слой за слоем
Я ищу под своей золоченой броней
Ту самую ржавую мелочь
Эту самую кислую горечь
То, что называется мной
Отгорело. Молитва — смешок
Стружки золота мотыльками
Садятся покорно у каменых ног
Тень густую бросает золоченый сапог
Веками, веками, веками...
Я захлопнул книгу.
— Все? — безразлично спросил Котенок.
— Нет, там еще много. Но это не совсем то, что надо. Тебе не понравилось?
Он поковырял пальцем пояс.
— Красиво.
— Это Обуялов, из раннего. Я лучше найду тебе что-то другое.
Он ничего не сказал, я вновь открыл книгу и стал листать свежие еще, пахнущие типографией, страницы. Взгляд наткнулся на красивые ломанные строки и, еще прежде, чем схватить хотя бы одно слово, я почувствовал, что это ему понравится.
— Ну слушай. Кхм...
Рассечено, изломано судьбою —
Здесь небо не воздух, а иприт
А мы стоим, мы все — герои
Мы выкованы той же злой судьбою
И — воля ваша! — мы не ляжем,
Пока над нами это небо не сгорит!
Там был песок, кровавою рудою
Ложился он на лица и тела
Гремело сзади и кричал там кто-то
Какие-то забытые слова...
Быть может, я?..
И к стенам злой, визжащей Трои
Бежали мы
Ведь мы же все — герои!
А горизонт черти рвали в клочья
Мы видели их зыбкие хвосты
Из-под земли все лезли в гору,
Расцветали
Пороховые черные цветы
А мы все шли, туда, где неба нету
Где небо не воздух, а иприт
Мы знали, суждено нам биться
Пока земля под нами не сгорит
Наш лейтенант, от дыма одуревший,
Рвет ворот из казенного сукна
И он хрипит:
"Ребята, баста.
Не дотянуть нам даже до темна.
Фрегаты к черту, сгорели на орбите...
Один за всех, да все за одного!
В аду местечко, парни, прихватите
Я в очереди очень уж давно"
Видать, так суждено.
Но мы все лезем, дальше, выше
И воздух здесь как будто бы темней
Эй, пулеметчик, держи два цинка
Сыграй нам что-нибудь повеселей!
Но клюнет вдруг — с разбегу, мощно, больно
На животе — кровавая роса
Катись все в ад!
И режет душу подкожная алая звезда
Туман в глазах и запах старой хвои
Черт, как же так стряслось?
Ведь мы же, вроде бы, герои?..
Последний вздох сжимает сердце вязко
И вроде тихо — все уж отгремело
Закат. И дым по небу.
...я видел, как оно сгорело...
— Вот так.
Котенок серьезно смотрел на меня.
— Это — что?
Я посмотрел примечания.
— Паськов, "Вальсовы строки". Написано было около тридцати лет назад, после неудачной десантной операции на Вальсе. Я немного помню то время. Говорят, там действительно была мясорубка. Корабли поддержки уничтожили еще на подходе и тысячи людей остались без помощи и малейшего шанса. Им даже некуда было отходить.
— Они были герханцы?
— Нет, герханцев там не было, — помедлив, сказал я, — Восьмая десантная бригада имперского флота. Но это были, без сомнения, отважные и мужественные люди.
— Красиво.
— Тебе понравилось? Но ведь Паськов писал про солдат Империи.
— Врага тоже можно уважать, — нахмурился Котенок, — Они были смелые люди.
— Врага, но не герханца, так? — Котенок явно не собирался отвечать. Да и ждал ли я ответа? — Герханец не может заслуживать уважения?
— Ты — враг, — вдруг четко сказал он.
— Это не новость, — заметил я легко, — Герханцы враги почти для всех. Даже для Империи.
— Не понимать.
— Герхан — не та планета, которая пользуется большой любовью. Мы — заносчивые гордецы, всегда бывшие слишком ненадежными и слишком себе на уме. Нас уважают, но в то же время и боятся. И нам никогда не доверяли.
— Вы — лучшие воины Империи.
— Четыреста лет назад Герхан вообще не входил в Империю, но после Третьей Ганнимедской Битвы, когда его флот оказался почти полностью уничтожен имперцами, ему пришлось занять свое место. Однако Империя потеряла слишком много сил для того чтобы настоять на своем, в общем-то это была пиррова победа. Герхан вошел в Империю и обязался поставлять бойцов в Военно-Космический флот, формально подчинился имперскому командующему и признал власть Императора. Вместе с тем, у нас всегда были вольности, такие, которые были немыслимы для других планет. Собственный суд, деньги, почти полная автономия в законодательстве. Но мы так и остались чужаками, подозрительными и опасными. Если бы у Империи не было более опасных врагов, нас раздавили еще давно. Но жизнь устроена так, что всегда выгоднее объединяться с одним врагом чтобы уничтожить другого вместо того чтобы драться с каждым по отдельности. Мы — последний козырь в имперской колоде, Котенок. Его стараются не вытаскивать до последней минуты, но если уж вытащили — используют на полную.
— Пушечное мясо.
— Не только. Почти все искусство Империи — это Герхан, малыш. С Герхана пришли художники, скульпторы, писатели, поэты, лучшие математики и ученые, программисты, техники, стратеги, философы... Империя без Герхана — как человек без рук и глаз.
Зеленые изумруды подернулись тонкой пленкой удивления.
— Я думать, вы воины.
— Всего понемногу, — шутливо сказал я, — Война — это тоже искусство, Котенок. Человек, познавший красоту, может создавать ее во всем. И гениальный художник, чьими полотнами восхищаются во всех частях обитаемой Галактики, вполне может быть таким же гениальным летчиком-истребителем или диверсантом. Наверно, тебе будет сложно это представить.
— Война — красота?
— Да. Это искусство, не менее сложное, чем математика и не менее красивое, чем живопись. И в то же время уродливое. И завораживающее. Война — это наша работа и здесь мы добились бОльшего, чем все остальные. Мы создаем самое смертоносное оружие и самые грозные корабли. Нам завидуют, нас боятся и нам не доверяют. Герхан — это Афины современности, невозможная смесь красоты и жестокости. Вы, кайхиттены, когда-нибудь тоже придете к этому, если сможете продержаться столько времени и не упасть на колени. Пока вы научились понимать жестокость, но еще не видите сквозь нее красоту. Для вас война — тоже жизнь, но это суровая жизнь, просто попытка выжить и размножиться. Но рано или поздно вы тоже увидите красоту. Ни на что непохожую, изящную, тончайшую красоту боя.
— Я тебя не понимать, — серьезно сказал Котенок, старательно глядя себе под ноги, — Ты говорить — бойня. Ты говорить — нет ни одной причины для убийства, которая себя бы оправдывала.
Он очень тщательно произнес эту фразу, даже с моими интонациями. Мне даже показалось, что я гляжу в собственное лицо, только куда более молодое и... я не смог найти нужного слова.
— Я рожден для этого. Война — моя кровь и моя жизнь. И что бы я не думал по этому поводу, я не могу изменить себя. У меня было много времени чтобы смотреть и еще больше — чтобы думать.
— И ты все еще думать, что война — это красота?
Как осиный жалящий укол в шею.
— Да! — я разозлился, мгновенно, ярко, — Красота! Уродливая красота! Что ты можешь об этом знать? Ты еще ребенок, черт... Ладно, все. Не будем об этом. Ты... ты... Тебе не понять этого пока. А лучше, если ты вообще этого не поймешь, с твоими-то варварскими мозгами.
Котенок даже не шелохнулся.
— Ты говорить, что война — это красиво. Это искусство. Ты герханец. И ты бежать от нее. Я не понимать. И все еще считать, что это...
— Прекрати! — не выдержал я, — Это не та тема, на которую я хотел бы беседовать, да еще и с сопливым мальчишкой. Сколько тебе? Шестнадцать? Это тот возраст, когда кажется, что все понимаешь и во всем можешь разобраться, достаточно лишь копнуть глубоко. Поверь, есть ямы, которые не стоит раскапывать.
— Такие ямы называются могилами.
Я кинул в него сборником стихов, но Котенок легко уклонился, лишь едва отстранившись в сторону. Книга с треском ударилась о стекло и мертвой птицей упала на пол с распростертыми крыльями.
— Ты злишься, — сказал Котенок с каким-то оттенком презрения.
— "Ты зол Юпитер, и значит, ты не прав", — процитировал я, остывая, — Космос с тобой, что ты от меня хочешь?
— Ничего, — сказал он, — Ничего.
Котенок повернулся чтобы уйти.
— Стой! Мне уже надоели все эти "говорить" и "бежать", — я с раздражением выхватил с полки первую попавшуюся книгу, бросил ее, — Будешь читать по четыре часа в день! Дети лучше говорят на имперском, чем ты.
Он поймал книгу, но его лицо не выразило ровным счетом ничего. Просто человеческое лицо — кости, кожа, нос, глаза...
— Все? — спросил он терпеливо, глядя в пол. Голос прозвучал низко, ровно. Но за ним я почувствовал что-то большее.
— Нет, еще не все, — я встал, подошел к нему. Видно было, с каким трудом Котенок остался на месте, не попятился. В вентиляционном отверстии вычислительного блока торчало перо. Белое, тронутое желтизной перо. Я взял его и воткнул ему в волосы за левым ухом, — Я разозлил тебя?
— Я — твой враг, — ответил он спокойно, но с той же интонацией, — Я тебя тоже злить.
— Ты — не мой враг, Котенок.
— Ясно.
Он вышел.
В следующий раз я увидел его вечером.
Сидел, долго курил, пытался читать, но стихи вызывали мучительную изжогу, в них было что-то общее с неприятным сырым вечером, какая-то монотонная муторная нота, которая все не стихала и не стихала. Я попытался было пить вино, но и это вызвало во мне отвращение. Ничего не хотелось. Хотелось лишь засунуть голову в ледяную воду, так, чтобы холод впился ломотой в виски, освежил мозг, выгнал все то серое и крошащееся, что в нем засело так давно.
"Ты перегружен, — сказал я сам себе после второго стакана вина, — Ты устал, друг Линус. Ты сбился и ни черта вокруг не видишь. Отдохни, это пройдет. А про мальчишку забудь. Вздор все, полнейший вздор..."
Даже море изменило, оно серело внизу частой зубчатой теркой, неуютное, сырое, тревожное. Неприятная картина. Глядя на него я за две минуты набросал стих, но стих этот оказался нелепым, грубым и с уродливым, как частые серые волны, ритмом. Я с удовольствием разорвал листок, скормил мусороприемнику.
Наконец я решился. Пригладил волосы, спустился на второй ярус и осторожно постучал в дверь. Ответа мне не было, хотя сквозь щель пробивался свет. Но я привык не ждать ответов. Медленно приоткрыл дверь.
Котенок, забравшись с ногами на диван, сидел по-турецки, обтянутые черной кожей ноги смотрели в разные стороны. Неподалеку, страницами вниз, лежала открытая книга — та самая, что я ему дал. Комната как будто преобразилась, хотя ни один предмет не покинул своего места. Воздух в ней казался другим, не таким, как везде. Я жил в ней долго, достаточно долго чтобы привыкнуть к ней так, как улитка может привыкнуть к своему панцирю, но сейчас мне показалось, что я никогда прежде тут не был.
— Можно?
Котенок бросил на меня взгляд, колючий и резкий, как разряд тока. Повернулся ко мне правой стороной лица, нарочно чтоб не смотреть на меня. Пера за ухом у него уже не было.
— Привет, — я сделал шаг, — Можно к тебе? Или ты не принимаешь гостей?
Он медленно, как будто нерешительно, кивнул.
— Надеюсь, не помешал тебе.
— Герханец.
— Что? — я не ожидал, что он заговорит.
— Зачем ты пришел?
В этот миг его глаза встретились с моими и мне показалось, что тот самый электрический разряд, который был в его взгляде, прошел по моему позвоночнику. Мне показалось... Я отразился в огромных глазах, в двух бездонных невообразимых изумрудах, отразился целиком, со всеми своими мыслями, страхами, планами. Такое уже бывало. Мне показалось, что он проник в меня, прочел насквозь. И я опять увидел свое отражение в его глазах — мерзкое, коварное, похотливое. Отвратительное существо, урода. Одно мгновенье, но я видел свое отражение и я видел в нем себя.
— Ты приходил утром... — я сел в кресло, закинул ногу на ногу, — Кажется, ты что-то хотел сказать мне. Извини, тогда я был не в духе.
— Я приходил.
— Да. Извини, если я был груб.
— Сперва оскорбить, потом просить... прощения, — медленно сказал Котенок, глядя почему-то на обложку книги, — Я понимать. Ты герханец.
