Мне его дочь понравилась, и я кивнул.
— Вот-вот, — согласился Трубин. — Многим нравится, но долго ее не выдержишь, она же егоза. Потому одна. Пока — одна. Муж-то выдерживал, а сам был спокойный, как слон, все от него отскакивало.
Мы дошли до статуи, и я увидел, что изображает она кого-то из трех Основоположников, вот только не понял, кого. В школе это объясняли, показывали фотографии, даже крутили учебные фильмы, но я тогда как раз валялся с очередным легочным гриппом.
Возле белой, устремленной вверх фигуры сидел за простым деревянным столиком один из многочисленных охранников и внимательно изучал какой-то циркуляр.
— Ключи от дозиметрической, — сказал ему Трубин.
Охранник оглянулся на застекленный щит, висящий на стене как раз за плечом Основоположника и покачал головой:
— Они на руках. Получил... — его палец заскользил по строчкам лежащего на столе толстого журнала, — ... получил специалист-два Лемеш.
— Ммм, — досадливо промычал Трубин, поворачиваясь ко мне. — Не люблю этого человека, хам и свинья. Пошли. Провериться-то все равно надо.
Дозиметрическая была открыта, причем настежь, и несколько человек, сидя на полу вокруг большого фанерного ящика, разбирали новенькие противогазы. Лемеша я узнал сразу, хотя никто мне его не представлял — просто определение "хам и свинья" подходило только к одному из присутствующих, рослому блондину с круглой физиономией и такими же круглыми, совсем бессмысленными голубыми глазами. Он стоял над кучкой копошащихся коллег и звучно вещал, размахивая зажженной сигаретой:
— ...не бывает некстати, все это чепуха, бред собачий! Мы каждую неделю репетируем как раз для того, чтобы в один прекрасный день вскочить по тревоге, натянуть эти рыла на свои морды и рвануть впереди своего визга спасать наш славный город! И наплевать, что нам это на хрен не надо и неинтересно!
— Лемеш! — устало сказал Трубин, останавливаясь в дверях. — Тебя слышно за километр, так ты басишь. Что опять не нравится? Ночная смена?
— Й-ося! — среагировал блондин, делая выпад сигаретой, как шпагой. — И тебя припахали! А это у нас кто? — сигарета указала на меня. — Испытуемый? Аморалка?.. — Лемеш хохотнул. — Хотя нет, я такие вещи чую. А что? Кто ему глаз высадил, не ты?..
— Лемеш! — Трубин вздохнул. — Простите его, Эрик, товарищ просто не в курсе... Слушай, спец-два, у тебя счетчик свободен? Включи-ка, дозу надо измерить.
Здоровяк удивленно покрутил тыквообразной головой и высосал свою сигарету одним долгим вдохом:
— Ну, пошли. А кто из вас засветился? И где, черт бы тебя драл? Неужели в кафе?
— Будем надеяться, никто. — сказал Трубин. — Но, если все-таки что-то есть, огромная просьба — не злорадствовать. Язык урежу.
Счетчик Гейгера лежал в углу, накрытый чистым куском брезента. Я уже видел эти устройства раньше, на севере, где с ними ходили по улицам угрюмые техники-дозиметристы в клеенчатых плащах и огромных резиновых сапожищах. Я смотрел, как Лемеш включает прибор, крутит какие-то регуляторы, заглядывает в окошечко, где сразу высветились красные цифры "0012", дует зачем-то в раструб датчика. Ладони у меня вспотели от страха, и я зашарил по карманам в поисках платка.
— Нервничаете? — Трубин слегка подтолкнул меня локтем. — Хотите, вас первого проверим? Я-то подожду.
— Ну, иди сюда, везунчик, — Лемеш вперился в меня взглядом людоеда и широко улыбнулся, показав зубы сразу трех видов: родные желтые, неродные белые и совсем уж неродные металлические, ярко блестящие в электрическом свете.
Я приблизился к нему и крепко зажмурился, стараясь не представлять себе, сколько там выскочит в окошечке, как только датчик приблизится к моей одежде.
Слабо затрещало, словно откуда-то посыпались искры, Трубин шепотом сказал: "Дай-ка гляну", потом Лемеш вдруг весело загоготал:
— Ну-у... теперь точно не встанет!
Я понял его по-своему: "так заболеет, что не встанет с кровати", и испуганно открыл свой уцелевший глаз. Иосиф же в ответ на это невинное замечание неожиданно налился кровяной багровостью:
— Идиотина! Я кому сказал — не злорадствовать?! Тебе на самом деле язык урезать? Дай ланцет, дай... идиотина. И потом, с чего ты взял? Доза небольшая, по-моему. Эрик, если не трудно, снимите свитер.
Я послушался, холодно замерев и почти молясь о том, чтобы все это оказалось неправдой. Датчик вновь пополз вдоль моего тела.
— Ну вот, — Трубин посмотрел в окошечко. — Я же и говорю — одежда фонит.
Лемеш хмыкнул и поднес датчик к нему. Я ждал, чувствуя свое облегчение, как удовольствие, каждой клеткой.
— Ну? — мой обворованный друг горделиво распрямился. — Не слышу комментариев, спец-два.
— Пошел ты в баню. — отозвался хам и свинья и выключил прибор.
— Он всегда так, — объяснил мне Трубин уже в коридоре, — злится неизвестно на кого. Из дома его вырвали, так будет теперь всю ночь разглагольствовать, как у нас все плохо организовано... Вам надо бы помыться, вещи обработать, да времени, жалко, сейчас нет — Голес скоро явится. Некстати он это затеял, какая еще продавщица посреди ночи?
— А доза точно небольшая? — на всякий случай уточнил я.
— Да ерунда. Я худшего ожидал, думал, на месяц на таблетки сядем.
— Почему же он сказал, что я теперь не встану?
— Что?! — изумился Трубин, хлопая на меня глазами. — Вы теперь не... Ах, Боже! — он захохотал, хлопая себя по коленкам. — Эрик, ну вы даете!.. Он же не вас имел в виду, то есть, не совсем вас... то есть... — смех мешал ему говорить.
До меня, наконец, дошло:
— А-а... спасибо, — я обиделся, хотя свинья Лемеш был, по сути, совершенно прав.
— Полноте! — развеселившийся Трубин хлопнул меня по плечу. — Пойдемте, покажу вам кое-что, полчасика у нас имеется... Ну, порадовали вы меня... Знаете, это было где-то в стиле моей внучки, она тоже все понимает буквально. Я люблю внучку, — посерьезнев, заметил он, — наверное, больше, чем дочь. Так всегда и бывает.
— Это вы про нее сказали "маленькая"? — я решил придержать свои эмоции. Трубин был еще нужен мне в качестве приятеля.
— Ну да, ей всего-то четыре года. Забавная, знаете, как все маленькие дети. Мозгов еще нет, но уже какое-то свое мнение... рассуждать любит, и она не в мать, не тараторит, слава Богу. Вторую Милу мне бы не пережить.
Я кивал ему, представляя эту неведомую девочку, и вдруг без всякого перехода передо мной, в раме дверного проема, возник тот мужчина со шрамом, и я затормозил, едва на него не налетев, и машинально вскрикнул: "Это вы?!".
Он мало изменился, разве что стал совсем седым, и глядел, не узнавая. Потом перевел взгляд на Трубина:
— Спец-один, доставили троих из "Нефтехимика", жестокое обращение с животными, направлять к вам или сразу на тестирование?
Трубин, кажется, тоже не ожидал такой встречи и стоял, глуповато улыбаясь.
— Спец-один! — повторил мужчина со шрамом.
— А?.. Да, на тестирование, я сейчас немного... А где вы были? — Иосиф вдруг цепко прищурился, склонив набок голову.
— Когда?
— Ну, только что. Вечером. Начиная с семи.
— Я был дома, — мужчина быстро взглянул на меня, словно спрашивая: "Где мы с тобой встречались?", — даже спать уже лег, как вдруг прибежал посыльный и сказал, что в городке тревога. Что-то не так, спец-один?
Трубин задумался, потом отрицательно покачал головой и потащил меня за руку прочь по коридору. Я оглянулся. Тот, со шрамом, все еще стоял в дверях, удивляясь. Я почему-то вспомнил его слова, сказанные теплым днем много лет назад: "...ты не вырастай злым, зачем это тебе? Нужно совершать добрые поступки. Даже не для того, чтобы не попасть сюда, а просто так...".
И вот — я вырос злым. Я оклеветал и его, и несчастную девушку из магазина. Я — вор, преступник, и я должен быть наказан, но почему все мое существо так протестует против этого?..
— Он? — шепнул Трубин, когда нас и мужчину со шрамом разделяли уже полсотни метров. — Эрик, вы же его узнали, я видел. Он, увы, это тоже видел... ну да ничего — ему не выйти отсюда.
Я поежился, настолько неприятной была интонация этих слов.
— Что вы молчите? — Иосиф чуть встряхнул меня. — Боитесь ошибиться? Или просто боитесь? Эрик!
Если врешь, то ври до конца.
— Да, это он, — выдавил я.
— Так я и думал. А все-таки непонятно, серьезный же человек, два трудовых значка...
Мной вдруг овладела странная усталость, захотелось махнуть на все рукой и просто уйти, а там будь что будет. Заболел глаз, и я накрыл его ладонью, утешая. Сколько раз в жизни мне было больно — и сколько раз хорошо? Если вспомнить и с холодным бухгалтерским рассудком посчитать — неутешительное выйдет соотношение.
Трубин уже не обращал на меня внимания, весь поглощенный своей идеей поймать и покарать, он шагал куда-то, размахивая руками, а я плелся за ним, как побитая собака, стараясь не смотреть ни на кого и ни на что.
— Вот, Эрик, — мы остановились у какой-то раскрытой безымянной двери. — Вот он, "лакмус" в действии. Помните, я говорил?..
Я поднял единственный глаз. В комнате три на три, вцепившись крючковатыми пальцами в подлокотники кресла, сидел немолодой, весь перевитый жилами человек с изможденным лицом, одетый в подобие широкой пижамы из грубой коричневой материи. Руки были пристегнуты ремнями, а на лбу, словно пластырь, белела прямоугольная наклейка, на которой так и хотелось что-нибудь написать.
— "Лакмус"? — переспросил я.
— Ну да, детектор лжи, — объяснил Трубин и вдруг подтолкнул меня в спину, словно приглашая опробовать этот детектор на себе. Я вошел.
Кроме человека в кресле, в комнате обнаружился молодой парень с блокнотом и ручкой, стоящий в углу, у ярко освещенного стола.
— Привет, — Трубин коротко пожал ему руку, — я вот гостю своему подвал показываю, человек впервые, может, расскажешь?
Парень неуверенно пожал плечами:
— Какой из меня рассказчик? — он посмотрел на меня. — Ну, это "лакмус", то есть материал, пропитанный активным веществом. Испытуемый врет — "лакмус" краснеет. Сейчас, допустим, я задам ему вопрос... — глаза молодого человека впились в застывшего в кресле мужчину. — Сколько вам лет?
— Пятьдесят семь, — прокуренным голосом отозвался тот.
— Профессия?
— Дворник.
— Состав семьи?
— Я, жена, сын, невестка, внук.
Наклейка оставалась белоснежной.
— Употребляете спиртные напитки?
— Редко.
"Лакмус" чуть порозовел.
— Отлично. Как звали ту женщину, которой вы помогли спрятаться от уличного патруля?
Резкая краснота, словно кровь выступила на белой материи:
— Не помню.
— Врете.
— Я не помню! — твердо повторил мужчина. — Хоть режьте.
— Куда вы ее отвели?
— На станцию. Посадил в электричку.
Наклейка рдела алым цветом.
— Вот, примерно так, — развел руками парень с блокнотом. — Ситуация простая. Женщину преследовал патруль, а этот человек спрятал ее. Утверждает, что патрульные были неправы, до "специального распоряжения" оставалось еще полчаса, и она могла успеть домой.
— Это же по уголовной части, — удивился Трубин.
— Его направили из следственного изолятора. Он там буйствовал, кричал что-то о свободе личности и так далее.
Я вздрогнул, сразу вспомнив человека, живущего в моей квартире. Трубин неожиданно повернулся ко мне:
— Ну как? Не хотите попробовать?.. — в глазах его мелькнула усмешка. — Боитесь? Ну, вам-то скрывать нечего.
Я хотел ответить, но тут спрятанный где-то в потолке громкоговоритель негромко и внятно произнес: "Внимание, Трубин, специалист-один, подойдите на кафедру, прибыл дознаватель Голес. Внимание, Трубин, специалист-один, подойдите на кафедру, прибыл дознаватель Голес", и мой обворованный друг с сожалением вздохнул:
— Ладно, в следующий раз.
Я скрыл облегчение и на ходу, пристроившись у него за спиной, тайком вытер пот со лба. Мне было что скрывать.
А может быть, я боялся даже не детектора лжи, а того, что кто-то полезет в мою душу?
* * *
...— Маленький, серенький, на слона похож, кто это? — Хиля сидела в густой траве, по-кошачьи прищурив накрашенные глаза. Квас мы уже допили, а пирогов с капустой осталось еще два, больше в нас не влезло. Я лег, пристроив затылок на низком пригорке и укрывшись пиджаком, а Зиманский, еще встрепанный после полета, курил на гладком, без коры, поваленном дереве. Поселок в низине жил своей жизнью, а мы на опушке редкого леса — своей.
— Мышка, что ли? — предположил я.
— А мышка на слона похожа? — Хиля засмеялась и звучно прихлопнула на локте слепня.
— Крыса?
— Эрик, да что ты, ну какая крыса?
— Тогда я сдаюсь.
— Это слоненок, чучело!
Зиманский радостно загоготал:
— Слоненок! А я все никак... Ну, Эльза, молодец.
— Ладно, — Хилю было уже не остановить, — тогда другую, попроще, раз вы так плохо соображаете. Может ли мужчина жениться на сестре своей вдовы?
— А почему нет? — Зиманский удивленно посмотрел на нее. — В чем тут загадка?
— Специально для тебя повторяю: в д о в ы.
— А-а, черт...
Мою жену с детства тянуло на какие-то странные загадки, головоломки и прочую муру вроде кубика Рубика или ленты Мебиуса, у которое есть только одна сторона. Я всем этим не увлекался, может быть, потому, что никогда и ничего не угадывал — мозги не так устроены.
— Хорошо, дай спички, — Хиля протянула руку и, получив коробок, потрясла им. — Эрик, тебя я освобождаю, ты ответ знаешь, но не подсказывай. Смотри, Зиманский: вот тебе три спички. Ломать нельзя, сразу предупреждаю. Тебе надо собрать из них три равнобедренных треугольника. Действуй.
— Три? — Зиманский с сомнением почесал голову. — Но как же... Так... — он начал что-то комбинировать на теплом от солнца бревне. — Вот зараза...
Все между нами как-то утряслось, и я поверить не мог, что еще несколько часов назад чувствовал к этому человеку антипатию. По-своему он мог нравиться, вполне мог, и даже Хиля перестала ехидничать и глядела на него спокойно и дружелюбно, словно они лет десять провели в одной песочнице. Мы прекрасно пообедали и побродили по улицам втроем, нашли полянку у леса и снова перекусили, запивая пирожки холодным квасом, Зиманский научил Хилю пускать сигаретный дым большими кольцами, а Хиля вдруг вспомнила свои старые загадки — в общем, все было хорошо. У меня даже мелькнула мысль, что можно иногда выбираться вот так за город всем вместе, по-приятельски, и нет ничего особенного в том, что нас будет трое, а не двое. Это ведь просто привычка — гулять без посторонних, а привычки меняются.
Я лежал на солнцепеке, на мягкой траве, сонный, немного вялый, и вдруг почувствовал — заболеваю. Странное какое-то тепло, предвестник тяжкого озноба. И голова звенит комариным звоном, тянет спать, вставать не хочется...
Начало болезни сходно с опьянением. Сознание как-то отодвигается, становится узким и тесным, вмещая в себя лишь уют пухового одеяла, дрожь легкого озноба, какие-то тихие, детские мысли: за окном холодная темнота, стылый воздух, а ты заболел, и в школу не надо. Мама ищет градусник, открывает малину, заваривает горячий чай, ходит негромко, в тапочках, шуршит в шкафчике. Хрустит упаковка таблеток, а через минуту эти таблетки принесут в сонную комнату на простом блюдце, поставят на стул у кровати чашку чая и станут гладить тебя по голове, жалея. И неважно, что на дворе не зима, а лето, и что мама далеко, а рядом — только жена и недавно приобретенный приятель, все равно — я заболел, я нуждаюсь в заботе...
