— У меня чувств нет, одни плохие предчувствия. Ладно, я пошутил, — Голубкин прибавил скорость и открыл окно. — Буду с тобой откровенным. Поначалу с моей стороны это было что-то вроде жажды разнообразия, что ли... Ты мне сразу понравилась, уж очень приятная ты девочка. Но потом...
— Я стала нравиться тебе сильнее?
— Не в том дело. Просто, наверное, т а к меня никто в жизни еще не любил. А любимым-то быть хочется, как всякому нормальному человеку. Чтобы кто-то считал меня особенным, не таким, как все, прилетевшим с планеты Сириус, неспособным простудиться и вообще — уникальным. Чтобы этот "кто-то" мог вылечить меня от любой болезни, как экстрасенс, простым прикосновением рук. Чтобы при этом он все мне прощал, во всем со мной соглашался, считал меня самым умным, красивым, добрым... — он засмеялся. — Длинный список получается. Если вкратце — чтобы этот "кто-то" просто любил меня по-настоящему. Может, я себе все это придумал. А ты придумала меня, потому что отца у тебя нет, а Женя слишком маленький, чтобы быть героем твоего романа...
— Ты тоже образно говоришь, — Аля смотрела на него с восхищением. — Это все как раз потому, что ты самый умный, самый красивый и самый добрый.
— У меня, между прочим, половины зубов нет — одно железо. Тоже мне, кинозвезду нашла.
— При чем тут зубы?.. — девушка недоуменно пожала плечами и стала смотреть в окно.
... — Смотри, Саш, а вон то место! — через полчаса они уже сворачивали на какой-то заросший проселок, к виднеющейся вдалеке старой водонапорной башне. — Сейчас за рощей остановимся и вылезем, — майор Голубкин поерзал на сиденье. — Слушай... — он вдруг смутился, — а сегодня день не опасный, нет?
Аля добросовестно подумала и помотала головой:
— Совершенно.
— Ты понимаешь, о чем я спрашиваю?
Она снова задумалась, вспомнила почему-то о Крюгере, потом о Женьке, и ответила:
— Понимаю. Нет, ничего опасного, все хорошо.
— Ну, тогда вон на той полянке, под башней, и привал устроим...
Они выбрались в тишину и сонное спокойствие летнего дня. В роще переговаривались птицы, ровно гудел ветер, а башня на фоне синего неба казалась древним замком с привидениями.
— Вот это и есть Поляна моей души, — шепотом сказал майор, стянул с себя пятнистую куртку и расстелил ее на траве. — Садись. Послушай, какой звук... Правда, похоже, будто кто-то бормочет?
Аля прислушалась:
— Это ветер в крыше. Жесть отошла и шевелится...
— Не разрушай мою мечту, — попросил Голубкин, обнимая ее. — Я сюда в самые плохие дни приезжал, а сегодня вот приехал в хороший. Тут никто никогда не ходит, мы одни совсем... Ты... как, определилась? Я не насильник, Саш, мне против воли ничего не надо.
Аля зажмурилась:
— Я люблю тебя, я определилась, это не против воли, я сама этого хочу.
— А у тебя правда... ну, уже что-то было? Вообще-то, даже если и не было, все равно... но знать я должен.
Аля вздрогнула, как от удара током, открыла глаза и ответила, глядя почти с ужасом:
— Абсолютная... правда...
А потом случилось странное. Он что-то говорил тихим, успокаивающим, ласковым голосом, но она не слышала слов. Он делал то же самое, что и Женька пару часов назад — и все же совсем по-другому. Просто небо вдруг стало ближе, голоса птиц зазвучали в десять раз громче, а музыка в душе превратилась в настоящий хаос фантастических звуков, словно музыканты побросали ноты и заиграли каждый свое, подчиняясь только вдохновению. Все вокруг прекратилось: остановился ветер, встали машины на шоссе, застыла шелестящая листва, замерли облака, повис где-то в вышине непролитый дождь. Правда и жизнь были только здесь и сейчас, и Аля вдруг подумала, что время тоже перестало идти, подарив им возможность сколько угодно быть вместе в центре одной-единственной бесконечной секунды, неподвижной и стеклянной, как весь окружающий мир.
Потом сдвинулось — она почувствовала взлет, но не могла понять, что это такое. Просто бетонная полоса под быстрыми шасси самолета провалилась куда-то вниз, быстро сузилась до тонкой черточки на земле и исчезла, оставив ощущение полной невесомости. Это было почти страшно и чем-то похоже на прыжок с парашютом год назад, когда Аля, не успев ничего сообразить, пробкой вылетела из люка "АН-2" в холодный воздух и повисла между небом и землей, судорожно заталкивая на место взмывший вверх желудок. Сейчас было почти так же, но без тошноты, просто — нереальная потеря веса, свист ветра в ушах и чувство, что ты никогда не приземлишься, так и будешь лететь вечно...
— Юра! — испугавшись, завизжала она, и в тот же миг невесомость кончилась.
Ее самолет вновь спокойно стоял на полосе. Закрывая половину неба, рядом возвышалась старая водокачка с тонким деревцем на краю крыши, над ней носились птицы. Слабо пахло какими-то цветами и свежим сеном. Летели тополиные пушинки, они забивались в нос и вызывали желание чихнуть и пожелать себе здоровья.
— Вот так орать было совершенно необязательно, — очень довольный, майор Голубкин закурил, лежа на спине и глядя в небо. — До сих пор правое ухо заложено, — он засмеялся. — Буду теперь слушать Крюгера и все время переспрашивать: "Ась?..".
— Ась? — повторила Аля, тоже начиная смеяться.
— И еще мне мое собственное имя долго сниться будет. В кошмарах. И своим внукам я буду ностальгически рассказывать, что потерял слух, когда мне в ухо неожиданно заорали: "Юра!".
— Давай, для симметрии с другой стороны заору, — предложила добрая девушка.
— Спасибо, милая, — он весело покосился на нее. — Все готова сделать, чтобы любимому человеку было хорошо. Чем бы тебе отплатить за твое милосердие? Шоколадки у меня нет, кричать я не люблю, щекоткой тебя пытать сил не осталось.... Попрошу-ка я Старосту, чтобы припахал тебя в клубе по полной программе, до самого двадцать восьмого. Так ты хоть моему лучшему другу на растерзание не достанешься, а Староста добрый, он тебя все-таки не до смерти заездит...
— Нет, не надо, Юр, — Аля посерьезнела. — Мне за... за это никаких поблажек не надо, хочу быть, как все.
— Да не за это! — Голубкин с досадой фыркнул. — Как будто не понимаешь. Нравишься ты мне, жалко мне тебя, дуру малолетнюю. И не надо из "этого" такое событие делать, после которого аж мир переворачивается. Все так и должно было случиться, с самого начала к этому шло. Я еще в первый день, когда тебя увидел, сразу понял, что ты — моя.
— Правда? — удивилась Аля. — Но я же скрывала, делала вид, что мне по барабану...
— Скрывала она! — майор посмотрел на часы и нахмурился. — Мы с тобой, конечно, классно тут загораем, Сашка, но пора ехать сдаваться. Эх, ведь все настроение сейчас обломает, гад!.. И башню мы не посмотрели, а по-быстрому лезть не хочется, это же не музей боевой славы, тут спокойствие нужно, созерцательность, что ли... Я тебя через недельку снова сюда привезу, вот тогда и поглядим как следует. А теперь давай одеваться, еще припрется какой-нибудь колхозник траву для кроликов рвать...
Аля потянулась за своими вещами, сказала, отчего-то невероятно смущаясь:
— Спасибо, Юра.
— За что? За башню? — удивился майор.
— И за башню тоже.
* * *
— Нашлась! — сияющий Леша толкнул дверь кабинета, быстрым шагом вошел и увидел, что Таня стоит у окна, обхватив руками живот, и тупо смотрит куда-то на поверхность стекла, а не сквозь него, словно стекло непрозрачно. — Старушка, ты чего? Расстроилась?
— А? — она обернулась. Глаза были пустые.
— Таня, я говорю, Сашку твою нашли. Он только что в узел звонил, специально меня вызвал, чтобы сказать. По-моему, он мне одному доверяет.
— Кто?
— Да Юрка, кто еще. Что с тобой?
Таня поморгала, будто выгоняя из глаза соринку, провела рукой по лбу, тряхнула головой:
— Так, не обращай внимания... Может, от усталости. Моем, красим, да еще эта строевая подготовка... Я же не могу, как Алька, я — не вечный двигатель.
Алексей развел руками:
— Да все мы не вечные... Он говорит, Сашка в каком-то дворе сидела, неизвестно где, он так и не понял, что она там делала.
— И что? Они уже едут? В госпиталь-то звонить?
— Наверно, не надо. Она в порядке. Юрка ее покататься повез, говорит, с Крюгером у него опять проблемы.
— У тебя, старик, — сказала Таня, выдвигая ящик белого столика и начиная бестолково там рыться, — тоже теперь с Крюгером проблемы. Что ты к нему полез? Жить надоело? Ты тут без году неделя, а он — в законе, съест тебя и косточками не подавится.
— Что ты ищешь? — Леша посмотрел на ее руки.
— Ничего.
— Как это ничего? Я что, не вижу?
— Просто валерьянку хотела выпить. Нервы все истрепали, — девушка сердито дернула за ручку, ящик выскочил из пазов, и все содержимое с шелестом и звоном вывалилось на пол. — Не надо на меня так смотреть! Мать снова названивает, орет, что приедет сюда разбираться, требует, чтобы я домой вернулась...
Леша присел на корточки и стал бережно собирать с пола начатые упаковки с лекарствами.
— Тань, что именно ты пьешь? — буднично поинтересовался он.
Таня встретилась с ним взглядом:
— Я же сказала — валерьянку.
Он вздохнул:
— Может, это и не мое дело. Может, ты считаешь меня человеком посторонним. Но...
— Зачем ты полез к Крюгеру? — перебила Таня.
— Справедливости захотелось. Мало ее на свете.
— Нашел за кого заступаться! — она вырвала у него из рук шелестящие упаковки и швырнула их в угол, сердито раздувая ноздри. — Знаешь, куда он ее повез? Точнее, зачем?..
— Ну, это нас с тобой не касается, — Алексей взял ее за запястье и сдавил хрупкие кости. — Она девочка большая, сама знает, чего хочет. Шестнадцать лет — это все-таки не десять, в этом возрасте люди паспорт получают, замуж выходят... Старушка, ты заболела? Признавайся, я все равно узнаю. Что у тебя болит?
— Ничего, — тихо и испуганно сказала Таня. — Прости, Лешик, — она начала понемногу приходить в себя и уже стыдилась своего поведения. — Черт, вот черт!.. На себя становлюсь непохожа. Если мать все-таки приедет, выйдешь со мной на КПП? Спросишь, какого лешего ей надо?
— Ты не из-за матери сейчас психуешь, — пальцы Алексея сжались сильнее. — Насчет нее можешь не волноваться. Постараюсь убедить, что ты в полной безопасности, живешь, как у Христа за пазухой...
— На меня, старик, ей глубоко наплевать, — Таня несколько раз глубоко вздохнула. — Иногда мне кажется, что ей наплевать даже на себя, и единственное, чего она хочет — это поскорее сдохнуть. Она ведь врач. Знаешь, какие таблетки и по сколько штук она глотает?.. И хорошо, что не знаешь. А то бы спать стал плохо.
...За несколько минут до его прихода она увидела странный сон наяву: длинный коридор, но не белый, а серый, без единого цветного пятна. Стены тянутся высоко вверх, теряясь где-то в перспективе, а еще выше, там, где должен быть потолок, виднеется слабое свечение, словно там сияет полная луна или горит фонарь. Таня идет по этому коридору, как по дну глубокого ущелья, и пытается разглядеть, что находится впереди, но не видит ничего, кроме смазанного черно-желтого пятнышка размером с копейку. Пятнышко никак не приближается, и ей начинает казаться, что на самом деле она никуда не движется, а просто перебирает ногами по ленте ползущего назад багажного транспортера вроде тех, что устанавливают в аэропортах. Странное ощущение, как у Алисы в Стране чудес, которой нужно было идти вдвое быстрее, чтобы просто оставаться на месте. Но самое странное — не это, и даже не иллюзия бесконечности пространства, а чувство, что там, в конце коридора, ее ждет спасение, надо только дойти туда, не сломаться по дороге, дотянуть, и тогда все будет хорошо...
— Всех на плацу собирают через двадцать минут, — сказал Леша. — Юрка, боюсь, теперь неприятностей не оберется. Комполка в округ выехал, разводом Крюгер будет командовать, а уж он-то проверит, кто есть, а кого нет.
— Я не пойду, — Таня покачала головой. — Не то настроение.
— Но явка для всех обязательна.
— Я сказала, не хочу! — девушка сердито засопела. — Не нужна мне их дурацкая строевая подготовка, не нужна мне их показуха, я сюда пришла работать — вот и буду работать. У меня дел не меряно, а маршируют пусть такие, как... — она махнула рукой. — Иди без меня, Леш, придумай там что-нибудь, скажи, что я и правда заболела. Они поверят, а начмед подтвердит, если что.
— Танечка, — Леша вздохнул, — наши с тобой эмоции и желания тут никого не интересуют. Мы же на военной службе, а не просто на работе. И строевая — тоже часть нашей службы. Тебе просто Крюгера видеть не хочется, ты его боишься?
Крюгера она, конечно, боялась, но сейчас дело было не в нем. Виновато было действительно настроение, странное и пустое, словно в долгий дождливый день, когда ты никого не ждешь в гости.
— Нет, Лешик, наплевать мне на него. Что он мне сделает? Не уволит же за одно то, что я над его учебной ложкой посмеялась. Он тут все-таки не командир, — Таня задумалась. — А ты представь, что бы с нами было, если бы он был командиром...
— Старуха, ради меня — пойдем на развод, — упрямо сказал Алексей. — Самое мерзкое — это от чего-то или кого-то прятаться, понимаешь? У меня у самого, если хочешь знать, поджилки трясутся и мочевой пузырь сжимается, я же человек, страшно все-таки. Но так, как ты хочешь, нельзя. Хуже будет. А мне еще за начальника отдуваться, не зря же он именно мне позвонил. Мне, понимаешь, а не дежурному по узлу, не своему заместителю и не Старосте! Кто я такой — начальник неработающей аппаратной? А он...
— Да ты как апостол у Иисуса Христа, — Таня подошла к зеркалу, сняла халат, надела кепку, аккуратно заправив под нее волосы, застегнула поверх камуфляжной куртки новенький ремень. — От тебя одно слышно: Учитель, Учитель... Я тебе завидую иногда. У тебя все или черное, или белое. Вот Голубкина ты решил считать белым, и сдвинуть тебя с этого никто уже не сможет, даже он сам. А у меня не так, Леш. Черный — только Крюгер, белый — только ты, а в остальных столько всего намешано... сплошная болотная серость получается.... Пошли на твой развод. Если не вернемся, пусть все считают нас коммунистами.
...Когда Таня в столовой сравнила подполковника Урусова с болотным гадом, распространяющим ядовитые испарения, она не слишком погрешила против истины. Это не было ее попыткой продемонстрировать Леше свое остроумие, она и в самом деле чувствовала какую-то темную, первобытную опасность, исходящую от обыкновенного, в общем-то, офицера. Ничем не выдающийся, тупой, злой, мстительный, безнадежно повернутый на чистоте, дисциплине и власти, этот человек наводил ужас на весь полк одним звуком своего имени, но он, по крайней мере, не резал детей, как настоящий Фредди Крюгер, и не являлся к своим подчиненным в кровавых сновидениях. По идее — ну что его бояться? Особенно медичке? Медики ведь — особая каста в любом воинском коллективе, начмед для них — царь, госпитальное начальство — Бог, а начальник штаба — это так, необходимое зло...
А поди ж ты — страшно! Словно он и впрямь может присниться глубокой ночью и располосовать тебе живот своими стальными ногтями.
