Словами огня и леса. Часть 1

Эта вспышка прогнала опасения — вот как бывает, с удивлением подумалось Огоньку. Нет бы наоборот.

— Предложил, так вперед. Сейчас, или когда сочтешь нужным. И не швыряйся посудой... я тоже могу.

Кайе округлившимися глазами посмотрел на него — и расхохотался. Отсмеявшись, коснулся лба Огонька.

Голова уплывала куда-то , а тело оставалось на мху. Из спины начал расти тростник. Подросток хотел было сказать об этом, но побоялся показаться дурачком.

— Найкели, — пробормотал юноша, поглядев на него. — Ступень к огню...

Огонек хотел ответить, но не успел. Руки подхватили его и бросили со склона... он вскрикнул, катясь по траве — и закричал вновь, пытаясь увернуться от огромного черного хищника. Клыки лязгнули у самого горла: мальчишка вскинул руки, пытаясь защититься, отсрочить смерть, но энихи ударил по ним лапой, словно паутину отбросил. И снова распахнул пасть. Один миг промедлил зверь, и отчаянное желание жить подсказало мальчишке движение — он вцепился в челюсти хищника. А потом накатила волна огня — изнутри, заставляя кричать до срыва голоса. Кровь откликнулась, спеша на помощь, рванулась наружу; а та, что осталась, загорелась и взорвалась в мальчишке. Сердце его жалобно дернулось и остановилось. Вспыхнули волосы и одежда, перестали видеть глаза, и последнее, что он чувствовал — боль, переходящая в сумасшедшую радость.

А потом по сожженным глазам ударил свет.

— Лежи, — Кайе листом лопуха вытер лицо Огонька. В земляной нише под замшелыми корнями было полутемно... а поначалу показалось — невероятно светло.

— Где мы? — прошептал Огонек. Тело казалось легким-легким и тяжелым одновременно. Перед глазами плавали разноцветные пятна. Но он все видел. И был явно живым.

— В лесу.

Кайе казался совершенно измученным.

— Энихи... это был ты?

— Кто ж еще?

— Я думал, что умираю.

— Да ты и умер почти.

Кайе вытянулся рядом и застыл. Огонек не решался пошевелиться, а потом понял, что тот спит. Голова на сгибе локтя, по другой руке ползет яркий зеленый жучок.

Сам Огонек чувствовал, что не совсем еще вернулся на эту сторону — иначе почему вокруг так тихо, словно в лесу все вымерло? Солнце уже поднялось высоко, когда пришел в себя хоть немного, решился наконец сесть. После долгих сомнений решил потрясти спутника за плечо. Тот проснулся вмиг, распахнул глаза — они показались очень светлыми — и, похоже, не сразу понял, что происходит. Потом тоже сел, улыбнулся, скупо, но так довольно, словно получил подарок в десять раз больше чем ожидал.

— Что ты сделал со мной? — спросил Огонек.

— Я?! Это ты сам чуть не отправился в Бездну! Больше никогда не возьмусь вести полукровку, — сказал почти весело, но голос дрогнул.

— А то, что я выпил? — еле слышно, но мальчишку поняли.

— Найкели. Проводник. Объясняет крови, где Путь... иначе заблудится. Эсса долго готовятся, движутся по шажку, а детей Асталы бросают в его пасть, как щенят в воду. Те, кто может — плывут.

Кайе вздохнул глубоко.

— Мы с тобой еще не закончили. У многих все быстро выходит, но ты... в общем, им достаточно пробку из горла выбить, чтобы потекла Сила, а тебя это просто сломает.

Не дождавшись ответа, продолжил:

— Ладно, теперь будет попроще. Не отступать же! Сделаем из тебя... ну, хоть светлячка! И северное... песни их сможешь петь, остальное не для тебя теперь.

Огонек подумал немного.

— Светлячок... А ты, Кайе-дани, ты — кто?

— Видел лаву вчера? — он поднял глаза, непривычно серьезные. — Так вот... Там, в сердце земли, она и рождается. Я — часть этого сердца.

— Огненная гора?

— Вулкан — лишь то, что видно. Меньшее, чем я есть.

— Ты мог сжечь меня совсем?

— Еще бы.

— И ты... не нуждаешься в хворосте, чтобы гореть?

— Скорее мне станет плохо, если я попробую погасить это пламя. Меня спасло то, что я родился оборотнем.

— А К... твой брат? — споткнулся на имени и решил не произносить его вообще.

— Къятта... лава, что течет по долине. Лучше не стоять у нее на пути.

Огонек представил, как падает в жерло вулкана, и стало плохо. Если бы знал заранее, не согласился бы никогда!

Хотел что-то сказать, но не нашел слов.

А потом про слова позабыл. Все мысли сошлись в одну точку, до размера муравья — но очень злого, настырного. "Можно ли разбудить в полукровке Силу?"

Поначалу казалось — не выйдет. Как можно сосредоточиться и расслабиться одновременно, да еще и почувствовать то, что и вообразить не мог? Он пытался. Представлял, как зажигает костер, как сдвигает лежащий на траве камень... и только сердил своего наставника, мол, пытаешься грести, когда еще даже до лодки не дошел!

Держались за руки, и мальчишка ощущал, как в его жилы входит огонь, движется в крови, ищет дверцу. Это было страшно, но отказаться уже не мог.

Домой вернулись к вечеру другого дня. Их уже отправились искать, но Огонек так и не узнал, объяснял ли Кайе в итоге свое отсутствие.

Дома продолжили.

Оказалось куда тяжелей и дольше, чем могли ожидать; порой Огонек боялся, что его кровь попросту закипит. Тогда размыкали руки, расходились по разным углам или спускались в сад. Ладно хоть то непонятное зелье пришлось пить только первые сутки — от него мир распадался на части и просыпались страхи, которых раньше и не было вовсе. Из дома никуда не уходили, и даже ночью не расходились по комнатам, как прежде, и не до забав было — даже разговаривали мало, лишь когда сил хватало и немного прояснялось в голове.

— Отпусти, я сейчас упаду, — сказал Огонек, когда стены и пол совсем расплылись перед глазами, и услыхал "Куда? Ты с утра не вставал!"

Поначалу были только тяжесть и жар, каменный лабиринт снаружи и изнутри, но потом он почувствовал звук, стал им — и этим звуком были они оба. Наверное, для Кайе Сила была только огонь, но для полукровки проводником стала неслышная песня, дрожь, пронизывающая всё вокруг.

Теперь бы не поддался на розыгрыш или самообман — разве спутаешь те ощущения, когда вдруг, допустим, жабры или рука у тебя появились, хотя этой рукой ты поначалу делать ничего не умеешь? И при этом снова плывешь в бурном потоке, хотя этот поток не вовне, а внутри тебя. И этот поток звучит. И отчетливей — его ведущий, айари, как они тут говорили.

Утром четвертого дня Огонек проснулся первым — да и не спал почти. Небо еще было бледно-серым, а из окна тянуло прохладой. Вышел из комнаты, запоздало удивился, что Кайе этим не разбудил — обычно шороха было довольно.

В саду не таился, и кто-нибудь полукровку наверняка видел, но не окликнули. Дошел до птичника — не того, где держали для еды откормленных цесарок и уток, а другого, похожего на кусочек леса, где под зеленым лиственным пологом жили вобравшие в себя чуть не все краски попугаи, трогоны, тонкоклювые якамары. Изумрудно-красно-оранжевые, бирюзово-малиново-желтые... Их разводили для перьев и просто так, радовать глаз. С подрезанными крыльями, толстой ниткой на лапках, привязанной к ветке — не могли никуда деться из дома.

Совсем как он сам. Только нитка невидимая, а крылья...

Сегодня стало полегче, отпустили жар, напряжение, и он совсем потерялся. Теперь-то что будет?

Огонек сел, обхватил колени руками, опустил на них подбородок. Смотрел на яркие переливы, слушал неохотные, нечастые птичьи голоса. В эти дни в лесу птицы вовсю заливаются, а тут им особо и незачем...

— Ты чего здесь торчишь?

— Так...

Осознал, что небо уже вовсю розовое, и такие же розовые плывут по нему облака. И от прохлады почти ничего не осталось.

— Ты какой-то нахохленный, — Кайе присел подле него на корточки, бросил взгляд на усеявших ветки птиц, потом на Огонька. — Опять снилось невесть чего?

— Нет. Скажи... Ты решил подарить мне Силу. Но раньше и не думал, что с полукровками это возможно, а потом — ведь тебе стало интересно, ты любишь новое, любишь вызов. Если бы не вышло, и я погиб, ты бы нашел кого-то ...

— Разумеется! Это же так забавно! — вскочил, неожиданно чуть качнувшись, и скрылся за жасминовой изгородью. Поднявшись, Огонек пошел следом за Кайе. Нашел его сидящим на краю небольшого бассейна, швыряющим в воду камешки; пристроился рядом.

— Прости.

— Я давно знаю, что ты придурок, — глуховато заявил тот, все еще глядя я воду. — Просто для развлечения не говорят такие вещи там, где я это сказал. Когда ты уже поймешь...

Остыл он быстро. В эти дни на редкость был терпеливым, может, из-за усталости.

Пятый день подходил к концу. Видно, самая сложная часть "пути" была позади, Огоньку становилось все лучше. Вчера уже мог смотреть на птиц, а сегодня вовсе повеселел. Снова были в саду, и Кайе рядом. Тот подогнул под себя одну ногу, подбородком оперся о колено другой. Рыжеватый закатный свет подчеркнул черты его, заострил. Или не закат? Лицо юноши было так явно осунувшимся, усталым, словно он поднялся после тяжкой болезни или вовсе от нее не оправился.

Огонек, желая, чтобы с этого лица сошла пугающая маска, спросил первое пришедшее на ум:

— Почему ты не хочешь длинные волосы? Носил бы хвост или косу, как многие в Астале... Тебе бы пошло...

— Зачем они мне, только мешают.

— Но они же не столь короткие, чтоб не мешать вообще, — мальчишка впервые протянул руку, запустил пальцы в беспорядочно лежащие пряди. Подивился, что они не жесткие, как воронье гнездо, а вовсе наоборот.

— Давай я тебе тоже что-нибудь заплету. Хоть в палец длиной.

— Иди в Бездну!

— Там я уже побывал, когда у нас ничего не получалось. Продолжим, или наконец отдохнем сегодня? — со смехом спросил мальчишка.

— Продолжим. Когда стемнеет. В такую жару даже у меня сил нет.

— В жару? — удивился про себя Огонек: прохладно было сегодня вечером, на удивление. Словно уже схлынул жаркий сезон, а не начинался.

Кайе смерил мальчишку оценивающим взглядом.

— Если сегодня все пойдет хорошо... завтра закончим. Дальше останется только учиться... самостоятельно, я уже помочь не смогу. Мы разные.

— Учиться будет столь же трудно?

— Тебе — не думаю. Ты стараешься... Может, и память к тебе вернется. Эти кошмары твои...

— Самостоятельно... — Огонек почесал переносицу, размышляя. Как-то не спрашивал раньше, а надо бы... — А кроме тебя... домашние знают, что ты делаешь? Что ты — мой наставник?

Кайе пожал плечами:

— Вот еще. Других это не касается.

— Что будет, если узнают?

Высокие брови округлились:

— Будет? За то, что я делаю с полукровкой? Или ты думаешь, станешь по-настоящему сильным?

Огонек вскочил, лицо запылало. Кайе ухватил его за штанину, потянул вниз:

— Мир. Я тоже говорю искренне.

— Мир, — прошептал Огонек, задетый за живое.

Да, за этот день ему стало еще легче — и он смотрел уже не только внутрь себе; и вновь замечал страх домашних перед своим "ведущим", и его безразличие, и как тот порой распоряжался полукровкой, как вещью. Даже в эти пять дней. Очень ценной, но вещью. Мальчишка выпрямился, глянул на полыхающие над верхушками деревьев облака. Закаты здесь длятся дольше, чем в лесу, но они тоже коротки. Нарядные краски, небесный пожар, но не успеешь полюбоваться, приходит тьма.

У тебя есть все, подумал он. Теперь еще больше, чем раньше. Ты можешь убить, можешь подарить Силу, а я...

Ночь не принесла прохлады. Завершение Пути далось Кайе труднее всего — не мог сосредоточиться, дико хотелось пить. Но не стоило прерываться — и без того напарник его, ведомый, слишком слаб. Начни прыгать туда и сюда, точно толку не выйдет. А цель маячила почти перед самым носом... как же трудно с этими полукровками. Словно деревянные — ладно тело, оно и не важно сейчас, сидит себе на полу, а суть внутренняя Силу как следует обрести не торопится...

Когда показалась последняя "стена", с неслышным стуком обрушилась, открывая пламя, вздохнул с облегчением. Все. Пусть идет и... и в Бездну всех!

Кайе проснулся, потянулся, чувствуя себя хорошо-хорошо впервые за последние дни, раскинул руки с сонной улыбкой. Легко... привычное, приятное чувство — словно горячий ветерок под кожей. Позвал:

— Огонек?

Когда никто не откликнулся, спрыгнул на пол, побежал по каменным плитам. Заглянул в одну комнату, в другую. Оббежал все. Пусто. Кликнул слуг, выглянув с террасы. На вопрос они отвечали недоумением.

— Нет, али. Не знаем.

— Огонек...— растерянно проговорил он. Отправился осматривать сад и окрестности — ведь тот все еще мог заблудиться. Добрался до стойл грис. Пара слуг, стоявших возле, обернулись, испуганно вздрогнули.

— Что случилось? — спросил недовольно.

— Али, прости — исчезла твоя пегая Весна!

— Весна? Как?

— Ночью... вчера. Кто-то увел ее, а ты спал долго, сутки ... не решились будить.

Воры — здесь? Кража одной грис? И помыслить смешно. Он и смеялся бы...

— Вот как.

Развернулся — людям лица опалило, словно взвился к небу огромный костер. Кайе быстро зашагал прочь, и зелень по обе стороны дорожки скручивалась и чернела... Опомнился. Вбежав к себе, упал ничком на кровать.

— Будь ты проклят...чтоб тебе сломать шею на первом же повороте!

**

Меньше года назад

— Откуда? — Къятта коснулся руки младшего брата. Кожа была рассечена неглубоко, ниже был синяк на половину предплечья.

— Пройдет к вечеру. — Кайе улыбнулся довольно: — Это животное осмелилось напасть на меня!

— Я не стану спрашивать, остался ли он в живых, — сухо сказал Къятта, — но все-таки думай, прежде чем врываться на стоянку.

Младший изумленно вскинул брови:

— Что они против меня?

— В обличьи энихи ты можешь только то, что может очень сильный зверь. Перекинуться в человека успеешь, но я не хочу потом лечить твои раны.

— Ты и не сможешь! — фыркнул подросток, тщетно пытаясь подавить смех. Къятта-целитель? Разве в кошмаре приснится.

— Тебе стоит заняться делами, а не только бегать по лесам, — обронил старший. — Продолжай, пожалуйста, но не забывай — тебе четырнадцать весен. Другие с двенадцати...

— Ой, как дед говоришь! — мальчишка упал на постель, потянулся, прогнувшись в спине. — Чего ты еще от меня хочешь?

— Будешь ездить со мной. Пока — со мной. А там посмотрим. Пора тебе всё знать про наши владения, ты не был и в четверти наших земель.

И ездил — радость приносили эти поездки. Видел цапель в камышах рек Иска и Читери, орлов высоко под облаками. Смеялся от счастья, прямо на скачущей грис руки раскидывал, прогибался назад — летел. Большая земля у Асталы, немалая — у его Рода.

— Огни тин идут за ним, — шепотом говорили спутники его и Къятты. И верно — катились по траве и земле шарики-огоньки размером с кулачок маленького ребенка. Подпрыгивали, будто резвились. То не трогали траву, то оставляли тлеющие дорожки. А людей словно не замечали; только стоять на пути у огня тин не стоило — может, ничего и не будет, а может, парализует, а может, и вовсе тело сгорит. А одежда останется — такие у огней шутки.

Для земледельцев горячей была пора. И не только для них — строители трудились, не покладая рук, благо, земля просохла, и дорожные рабочие, и приисковые. Къятта, чтобы научить младшего, как и с кем обращаться, наведывался туда, где раньше вовсе не бывал, появлялся, как гроза или пыльная буря. Знал, как вызвать страх.