Книга 1_Мой ангел-вредитель

Искомые рисунки нашлись быстро, последний датирован двадцать восьмым числом. С портрета на меня глядели знакомые глаза, изумрудно-зеленые, пусть на карандашном наброске и не видно. Открытое лицо, волосы слегка взлохмачены, на губах играет легкая улыбка — столь редкая гостья для моего сурового начальника. Нет, смеялся Воропаев часто, улыбался и того чаще, но обычные его проявления эмоций иначе как ухмылками не назовешь. Было в них что-то горькое, непонятное, иронично-пренебрежительное. Таким, как здесь, на портрете, я видела его лишь однажды.

Найденное на подушке письмо перечитывала постоянно. Столько раз, что успела выучить наизусть. Случайно ли оно появилось, преднамеренно ли — не знала, но помнила каждое слово, каждую букву и запятую, каждый "хвост" и крючок. Не появись оно, я бы никогда не решилась на перемены. Жалею ли, что всё так вышло? Однозначно, нет. Я рада, что всё так вышло, и дело даже не в любви. Просто моей истории вдруг стало тесно в рамках детской сказки. Пропало то ощущение неправильности, наигранности, будто бы жизнь — спектакль, где все старательно читают текст, наивно полагая, что живут и чувствуют, хотя на самом деле лишь играют роль. Чужую роль. Я действительно хочу прожить свою жизнь без шпаргалок, суфлеров и сценариев. Тьфу на сценарии!

Видимо, влажность обманчива, и у меня был жар. Очень сильный жар, на уровне бреда. Я вдруг всерьез уверилась, что буду жить долго и счастливо, и не с кем-нибудь, а с Воропаевым! Всему отделению известно, что Воропаев женат. Число детей, правда, доподлинно не зафиксировано. Одни утверждают, что взрослая дочь; другие клянутся, что маленький сын; третьи готовы подтвердить под присягой, что детей двое и скоро родится третий. Спрашивать напрямую, понятное дело, мало кто решался, а посвященные загадочно молчали...

Я застонала в голос. Да какая разница, сын или дочь?! Семья есть семья, и если я влезу туда без мыла и собственными руками всё разрушу, он никогда мне этого не простит. Любовь! Он сам назвал ее болезнью, патологией, а, значит, планировал вылечить в ближайшем будущем и забыть, как страшный сон. Будь реалисткой, Вера: сказки без сценария нет, есть только твоя внезапная мигрень и богатое воображение. Будь сильной, останься в стороне. Переболей, это всего лишь вирус. Надо позвонить ему и сказать, что на корпоративе я была пьяна, не знала что несу. Лепетать в привычном верособолевском духе, слезно просить прощения — делать всё, чтобы мне поверили. Так будет лучше для нас обоих.

Зубы стучали в такт, хотелось умереть прямо здесь, не муча других и не мучась самой... Да что со мной такое?! Решимость таяла с каждой секундой, поэтому пришлось взять телефон и ледяными пальцами листать контакты.

На том конце ответили не сразу. Пятый гудок, седьмой, десятый... Я уже собиралась сбросить вызов, когда Воропаев взял трубку.

— Алло, — голос хриплый и как будто сонный.

— Здравствуйте.

— Вы в курсе, который час?

Из любопытства глянула на часы: 18.26. Улыбнулась и поспешила сообщить ему об этом.

— Тогда простите. День какой-то сумасшедший, замотался и отключился, как только домой пришел, — он не смог подавить зевок. — Что-нибудь случилось?

Хотелось спросить: снилась ли я ему?.. Вера Соболева, о чем ты думаешь?! У тебя к нему дело, думай только о деле!.. Интересно, а во сне мы на "ты" или на "вы"?

— Артемий Петрович, мне нужно с вами поговорить.

— Как понимаю, речь пойдет не о политике и хорошей погоде? — знакомая иронично-дразнящая интонация стукнула молотком по хрустальной мечте.

— Нет, просто хотела сказать...

— Вера Сергеевна, я не любитель решать важные вопросы по телефону. К тому же, сейчас я мало что соображаю, — признался он. — Если вы будете так любезны дождаться моего пробуждения...

— Я поняла. Извините.

— Да не кладите вы трубку! — ощутимо поморщился Воропаев. — Давайте встретимся завтра и уладим все дела насущные. Когда вам будет удобно?

Когда угодно! Как можно скорее, сию же минуту...

— До пятницы я абсолютно свободна.

— Прекрасно. В трех минутах ходьбы от нашего заведения есть кафе, там еще ателье напротив...

— "Анна-Луиза"? — уточнила я.

— Да-да, "Анна-Луиза". Вы не против?

— Конечно, нет.

— Тогда встретимся там, в десять.

Мы обменялись парой бессмысленных по своей сути фраз и простились до завтра. То, что Воропаев не захотел объясняться по телефону, наводило на мысли. Не был готов или действительно предпочитал личную встречу? В любом случае, нам предстоит расставить все точки на i, так что глупо бояться. Чему бывать, тому не миновать.

Минутный разговор с человеком, никоим образом не связанным со всей этой мистификацией, был подобен бальзаму для свежих ран. Я уснула, успокоенная, не подозревая, что завтрашний день твердо решил перевернуть мою жизнь с ног на голову.

Глава пятнадцатая

Теоремы и следствия

Быть владельцем тайны много приятнее, чем выдавать её.

Х. Л. Борхес.

Поставленный на восемь будильник звенел на разные лады, пока с раскладушки не сполз Погодин и не нажал кнопочку. Сипло буркнув что-то в знак благодарности, натянула на нос одеяло. Всю ночь я ворочалась, металась во сне и теперь чувствовала себя отвратительно. В горле скреблась новорожденная простуда, а голова будто увеличилась в размерах. Вспомнив, зачем, собственно, просыпалась, я осторожно-осторожно высунула руку. Холодно!

Утро, начавшееся как-то криво, и не думало менять гнев на милость. На ходу заедая парацетамол гречневой кашей, я наступила на хвост коту, обожгла палец кипятком, из-за ерунды поссорилась с мамой, полчаса искала по углам джинсы, чтобы обнаружить их в шкафу сестры... Из дома выскочила злая, сонная и горячая, как печка. Не хватало еще опоздать на маршрутку!

Как назло, народу набилось — не протолкнешься. Многие пытались и получали по шее морально и физически. Тощая тетка с писклявым дискантом прошлась по моим сапогам да еще и выматерила за это. Предпочитая не связываться с истеричками, я забилась в дальний угол и терпеливо ждала окончания поездки. Обладательница дисканта уже обрабатывала лысого мужичка, по какой-то неведомой причине не пожелавшего уступить "даме" место. Мужичок демонстративно смотрел в окно, а когда настырная тетка тронула его за плечо, указал на свой рот, дернул за мочку уха и веско шевельнул бровями.

— Да не тронь ты его, — посоветовала тетке другая стоящая. — Не видишь, глухонемой?

Тетка оставила мужичка в покое. Даже буркнула, кажется, что-то извинительное.

Из маршрутки я выпрыгивала на ходу, не оборачиваясь на визги и пожелания долгой счастливой жизни. Решено: откажу себе во всем, перейду на хлеб и воду, но машину к лету куплю и в автошколу запишусь. Общественный транспорт придумали больные клаустрофобией, не иначе. Восстановили, как любит говорить Воропаев, баланс мировой справедливости.

На той же остановке вышел "глухонемой", стянул зубами перчатку, достал из кармана старенькую "Nokia" и направился к фотоателье, выясняя с кем-то отношения.

Ближе к "Анне-Луизе" пришлось сбавить шаг. Что я скажу, что отвечу — неведомо, четкий план с пунктами-подпунктами так и остался на стадии разработки. Вдохновение — не мой конек, а на чугунную голову тем более. Знать бы, что ждет и есть ли во всем этом смысл? Ну и типичное женское: "Врал он мне или не врал?".

У входа в кафе я поскользнулась и непременно упала бы, не подхвати кто-то под локоть.

— Смотреть под ноги иногда полезно, — Артемий Петрович. Вечно он выскакивает, как черт из табакерки!

— Здравствуйте, — я последовала его совету: уставилась под ноги. Жизнь будто нарочно выставляла перед ним в невыгодном свете и хихикала из-за угла. Пора бы привыкнуть.

— Сделайте лицо попроще, — то ли велел, то ли посоветовал Воропаев, галантно придерживая перед мной двери, — а то будто на казнь идете.

Знатоки ценили "Анну-Луизу" за приятную атмосферу и отсутствие толпы посетителей. Освещение здесь неизменно приглушено, персонал обходителен и приятен, а цены не поднимаются выше средних. Будучи старшеклассницей, частенько заглядывала сюда с Элькой выпить горячего шоколада и поболтать о девичьем. С годами посиделки прекратились, но приятные воспоминания о них сохранены до сих пор.

Юркая официантка в накрахмаленном переднике подлетела к нашему столику.

— Доброе утро! Что будете заказывать?

Воропаев молчал, предоставляя мне возможность выбирать первой.

— Будьте добры, кофе со сливками, без сахара.

— А вам? — девушка заискивающе улыбнулась моему начальнику. Слова о приятности персонала беру назад: за семь лет он изменился не в лучшую сторону.

— Мне то же самое, — рассеянно ответил Воропаев.

— Просто кофе, без ничего? — огорчилась доблестная служащая, кареглазая блондинка с неестественно пухлыми губами и тонюсенькой талией. Иметь такой размер бюста при такой талии просто неприлично! — У нас есть классные пирожные с кремом и...

— Нет, спасибо. Просто кофе.

— Вот поэтому, — шепнула я, когда официантка отошла, — терпеть не могу ходить в кафе. Вот эти вот раздражают.

— Учту на будущее, — он проигнорировал мой выпад. — Так о чем вы хотели поговорить?

Что и требовалось доказать, Вера Сергеевна. Неверно профессию выбрали: вам бы сказки писать, с такой-то фантазией! Напридумали не пойми чего, накрутили, а интерес к вам, оказывается, самый что ни на есть деловой. Праздник женской логики лишь усилил головную боль. Кровь прилила к щекам.

— Я хотела извиниться. Честное пионерское, не знаю, что на меня нашло. Я вообще не пью, — лицу стало еще жарче. — Этого больше не повторится, обещаю...

Воропаев прищурился.

— Скажите, чего вы так боитесь? Ни съем я вас, только понадкусываю.

— Я не боюсь — мне стыдно за ту детскую выходку.

— Оч-чень интересно. Стыдно за пьянку или... ммм... вашу пылкую речь?

Ладони взмокли от нервного напряжения, сердце предательски колотилось. Ну и как ему объяснить? Я не идиотка и знаю, как устроен мир. Меня пригласили из банальной вежливости, если хотите, душевного настроя. Сказать по телефону: "Чихал я, Соболева, на вас и ваши любови!" ему воспитание не позволяет, а поговорить во избежание дальнейших недоразумений надо. Не шарахаться же мне от него до конца дней своих? Нам ведь еще вместе работать.

— Вы сердитесь?

— Когда я сержусь, Вера Сергеевна, то обычно кричу. Сейчас я не кричу, следовательно, не сержусь, — в глазах Воропаева плясали чертики. Я буквально видела, как они машут хвостами и дразнятся. — Озадачили вы меня, но злиться на это — увольте. С кем не бывает?

— Со мной не бывает, — твердо сказала я. — Представить страшно, что вы могли подумать! На пьяную голову, как последняя...

Блондинка, наконец, принесла кофе. Я вцепилась в свою чашку слабыми руками, только бы чем-нибудь занять их.

— Зная вас, Соболева, про "последнюю..." я мог подумать в последнюю очередь. Считайте это неудавшейся шуткой, ошибкой молодости, белой горячкой — чем угодно, только спите спокойно. Припоминать вам еще и это... Я не настолько камикадзе.

Уж не жалеет ли он? Чаши весов дрогнули, соизмеряя тяжесть. Рискнуть и сказать правду? Или оставить всё как есть ради его — да и собственного — душевного покоя?

— Жалею только о том, что напилась, — скороговоркой выпалила я. — Если опустить эпитеты и пламенную речь, всё сводится к одному. Я действительно...

Ответный взгляд, красноречивее любых эпитетов, умолял оборвать фразу или изменить ее концовку, но я не поддалась:

— ...люблю вас.

— Вы хоть понимаете, что это неправильно?

— Понимаю, — вздохнула я.

— Неуместно?

— Угу.

— Глупо?

— Разумеется.

— Безрассудно?

— Еще как...

— Нелепо, — утвердительно сказал он.

— Ага.

— Да, в конце-то концов, это невозможно! Поймите, упрямая вы...

— Почему невозможно? — сцепила пальцы в замок. — Разве я марсианин, снежный человек, бездушная кукла без права на чувства? Я ведь ни на что не претендую, не требую любить меня в ответ...

— Боже, пошли мне терпения! Когда женщина говорит, что "ни на что не претендует", она претендует на всё и даже больше! Оставив в стороне пафос и оскорбленную гордость, на минутку представьте: в глубине души — где-то о-очень глубоко, — я тоже вас люблю. Планеты встают буквой "зю", у нас появляется шанс, и мы им пользуемся. Дальше что? Радужные дали и смерть в один день? Чушь собачья! Вы не знаете меня, я не знаю вас — да мы просто взвоем друг от друга. Но это лирика. Можно было бы сказать, что вы придумали себе идеальный образ, пошли на поводу девичьих фантазий и прочие тыры-пыры. Но какой к черту образ?! Поверьте, какие бы цели по отношению к вам я не преследовал, морочить голову собственной практикантке туда не входит. Я жить хочу!

— У нас появляется шанс? — недоверчиво переспросила я. — Значит, вы меня любите?..

— Я дзен-буддист, Вера Сергеевна, — выкрутился Воропаев, — мы обязаны любить весь мир. Мне жаль разбивать вашу хрустальную мечту, но я воспринимаю вас сугубо как младшего товарища по службе, — добавил он безжалостно. — Се ля ви.

Ну, дзен-буддист, ты сам напросился! Не хотела ведь, так заставил.

Я поступила отчасти подло, но не упустила возможности вернуть удар. Не зайти с козыря после такой откровенной лжи было бы... недальновидно.

— "Говорят, благими намерениями дорога в ад вымощена. Мои намерения по отношению к тебе были самыми что ни на есть благими: раз жизнь решила столкнуть нас, выбраться из этой передряги достойно и внести посильный вклад в твое обучение. Помочь там, где это возможно, пускай я не учитель. Чтобы ничего лишнего, пришли-ушли, задача-решение, иногда подзатыльник, чтобы не зазнавалась. Не прикипать душой, не преступить границу этики, но вышло иначе", — по памяти процитировала я, с каким-то моральным удовлетворением отметив, как побледнел Артемий Петрович. — Дальше продолжать?

— Не понимаю, о чем вы.

— Значит, продолжаю. "Трудно сказать, когда это случилось: спустя месяц, два или больше. Не понял, дурак, что попал, да не пальцем в небо. Ты ухитрилась войти в мою жизнь и прочно обосноваться в ней, перевернуть всё с ног на голову. А я благодарен тебе. Так мало людей, ради которых встаешь по утрам и ползешь в нашу психлечебницу, и не потому, что должен, а просто..."

— Достаточно! Бумажку на родину! — он требовательно протянул руку.

— Какую бумажку?

— Которая лежит в вашем кармане. Живо!

Пальцы сомкнулись на письме. Попробуй, отними!

— Пожалуйста, отдайте мне этот чертов листок. Верну, если уж вы на него молитесь!

Я покорно протянула Воропаеву сложенную вшестеро бумагу. Затасканную — многие слова на сгибах вытерлись. Не догадалась переписать, дура...

Читать он не стал, хватило взгляда мельком. Возвращать, впрочем, тоже не спешил. Соврал! Только и умеет, что врать! А я поверила.

— Где вы это взяли?

— На подушке нашла.

— На чьей подушке? — не отставал Артемий Петрович.