Книга 3_Клятва графа Калиостро

Время детское, еще восьми нет. Чем заняться до одиннадцати?

Первым делом подошла к зеркалу. Повернулась боком, задрала майку — изменений не видно. Повернулась в фас — та же картина, Репина "Приплыли, но куда — непонятно".

При мысли о том, как отреагирует Артемий, в груди полуиспуганно-полурадостно ёкало. Радужные картины дальнейшей жизни замелькали перед глазами. Пришлось гнать.

Чем же заняться-то? Мне не сиделось, не лежалось, не стоялось, только ходилось. Взяла было спицы и недовязанный плед (планировалось около двухсот разноцветных квадратиков, связанных вместе), но после третьего загубленного ряда отложила. Та же участь постигла альбом с набросками. Смирившись, я улеглась на диван, позвала к себе под бок Арчи и позвонила домой.

Мама, как обычно, занималась уборкой. Любит она это дело, особенно на ночь глядя.

Анька недавно вернулась с тренировки, поэтому спала сном праведника. Учеба в колледже ее полностью устраивает, а отношения с Аликом по прозвищу Крокодил явно перешли на новый уровень. Во всяком случае, сестрица больше не изображает висельника, услышав словосочетание "мой парень".

Крокодила мы вылечили, и, хотя Артемий придерживался классической теории, что человек не меняется за неделю, перемены в Алике стали очевидными уже через пару дней. Он перестал сутулиться, сменил очки на контактные линзы и записался в соседнюю с Анькой спортивную секцию. В Анькину не рискнул. Кому охота получать в нос от любимой девушки, пусть она и кандидат в мастера спорта? О большем, чем прогулки, кафе и ожесточенные сетевые баталии, Крокодил пока не заикался, однако права на мою свободолюбивую сестрицу заявил недвусмысленно. Анютка, конечно, порыкивала командным рыком, но больше из принципа, чтобы имидж не терять.

— Аличка — хороший мальчик, — пыхтела мамуля. Судя по всплескам, она драила полы в нашей немаленькой квартире. — Спокойный, рассудительный, честный, животных любит. Упорный, это сразу видно, но дважды подумает, прежде чем кулаками махать. Для Анечки самое то. Надеюсь, у них всё серьезно.

— Очень, — заверила я. — После третьего курса сразу в ЗАГС.

— А почему после третьего-то?

"Вот сдашь анат, гисту и патан (анатомия, гистология и патологическая анатомия, экзамены по которым — кошмар наяву для большинства студентов-медиков — прим. автора), и хоть женись", — вспомнилась заповедь родной альма-матер.

— Ну, можно и раньше, — великодушно разрешила я.

Мы с мамой развлекали друг друга до девяти вечера, пока я не почувствовала, что засыпаю. Решение во что бы то ни стало дождаться Воропаева уже не казалось таким правильным. Тоже, что ли, уборкой заняться? Без резких движений, пыль там протереть...

На этой оптимистичной ноте я отрубилась.

— ...а ты говорил: "Свет горит! Слово "наоборот" для женщины — почти образ жизни!" Давай ее сфоткаем на память? Назовем фотку: "Они сражались до последнего", — прошипели из коридора.

— Печорин, имей совесть, заткнись! Гаджет, иди в баню! Я тоже рад тебя видеть...

— Змеюки вы водоплавающие, — проворчала я, не открывая глаз. — Могли бы хоть ради приличия шипеть потише.

Они застыли на месте. Кое-кто — опять же, по звукам сужу — получил неслабенький подзатыльник.

— Но я, кстати, тоже рада вас... слышать. С приездом!

Обнять себя мужчины не позволили, сославшись на то, что грязные. Печорин, сменив засаленную тельняшку на чистую "алкоголичку", отволок на кухню трофейную рыбу и под негодующий писк Люськи принялся разделывать.

— Да вы спите, ребят, — разрешил вампир, белозубо улыбаясь. — Мне всё равно на поезд в шесть утра, а так полезным делом займусь, котлеток нам нажарю...

Прикинув, чем обернется для нашей с Люськой цитадели "полезное дело", забрала у альтруиста доску для мяса, снабдила доской для рыбы, старыми газетами, целлофановыми кульками и пришедшим в негодность передником. За рвение от души поблагодарила, но котлетки уговорила не жарить. Мои обонятельные рецепторы не вынесут этой пытки.

— Ужинать будете? — промычала я и, пока не стало слишком поздно, отвернулась к раковине. От рыбного духана темнело в глазах.

— Ой, не-е, благодарю покорно, — протянул Женька, отрубая голову очередной рыбешке. — Лично я по дороге... накушался. Но за Тёмыча не отвечаю, лучше спроси. Слушай, Вер, ты хорошо себя чувствуешь? Ты какая-то чересчур зеленая...

Такими темпами я скоро получу мастера спорта по выскакиванию из кухни.

Артемий успел отнести пакеты с грязными вещами (я мысленно призналась мужу в любви) и рыбацкое барахло на лоджию, а сам плескался в душе. Я заглянула в спальню за полотенцем. Из ванной их вечно утаскивали, а Артемий забывал взять с собой.

Не успела я повесить полотенце на крючок, как распахнулась запотевшая дверца душевой кабины, и меня бесцеремонно затащили внутрь. Трикотажные штаны и майка тут же промокли, облепив тело, но куда крепче облепили объятия.

— Привет, — шепнул муж, смахивая поцелуями капли с моих щек и шеи.

— А я... полотенце... принесла... — выдохнула я, подставляясь под эти поцелуи.

— Полотенце — это хорошо, — согласился он.

И мы пропали.

Я и не думала, что можно так соскучиться! Это разлука длиною в год — испытание для любви, а разлука в восемь дней — скорее, издевательство.

Воропаев жадно целовал меня, поглаживая и сжимая все выдающиеся места. Я отвечала тем же. Штаны и майка бесформенным мокрым комом лежали на полу.

— Ты точно с рыбалки вернулся, а не с армии? — всхлипывала я.

— Ну ее нафиг, эту рыбалку, — ощутимо содрогнулся Артемий. — Я, конечно, мужик, но не садист. Мне морально проще рыбу на рынке покупать.

Мы замерли ненадолго, просто наслаждаясь теплом друг друга. Сверху на нас лилась вода. А, правда, ну ее, рыбалку эту...

— Ты голодный?

— Зверски, — зевнул муж и потерся носом о мою шею, — но нету сил, чтобы двигать челюстями. Мне бы кофейку. Сделаешь?

К нашему возвращению Печорин успел разделаться с рыбой и даже привести кухню в более-менее презентабельный вид. Чистотой сверкало всё, кроме самого Женьки. Подложив под щеку разделочную доску, он храпел на разные лады. Окровавленные руки нежно сжимали пакет с требухой, а в темно-русых волосах поблескивала чешуя.

Воропаев не отказал себе в удовольствии запечатлеть эту картину для потомков.

— Наш ответ "Сражавшимся до последнего" — прошептал муж, переворачивая телефон так, чтобы в кадр вошла подставка для ножей. — "Утомленный маньяк".

Глава десятая

Тамара и демон

Дождь раздраженно хлестал по лобовому стеклу "Ленд Ровера". Тамаре казалось, что хлещут ее — без жестокости, монотонно, но от того не менее больно. На коленях Тамары лежал букет бледно-розовых роз, который она рассеянно пощипывала за листья. Розы пахли цветочным магазином, дорогим кофе из кофейни, ароматизатором для автомобиля — чем угодно, только не сами собой.

Букет Тамаре вручил ее зам Елизаров. Как он выразился, в знак дружбы и любви. Народной. Поймал на выходе из офиса и буквально впихнул цветы ей в руки, после чего испарился, как джинн. Проглотив удивление, Тамара метнулась обратно к стеклянным дверям, но быстро опомнилась: на служебной парковке ждет машина, оттуда и она, и офис как на ладони. Так что не народная любовь это вовсе, а одна большая грандиозная подстава.

О патологической ревности Тамариного мужа знали все: и Елизаров, и контора, и уж тем более водитель. Вот и сейчас Костя нет-нет, да поглядывает на розы, точно напоминает: не отвертишься, Тома, ждет тебя допрос с пристрастием.

Водителю Тамара не доверяла, хоть и знала того не первый год. Она вообще никому не доверяла, кроме себя. От букета нужно было срочно избавиться.

— На перекрестке тормозни, — приказала она. Впереди как раз замаячила неоновая вывеска.

— Тамара Владимировна...

— Господи, Костя! — взорвалась та. — Еды на вечер куплю и веник сбагрю. Разве не ясно?!

Водитель недовольно засопел, но всё же включил правый "поворотник" и втиснулся на свободное парковочное место перед супермаркетом.

Иллюзий, что ей позволят закупиться самостоятельно, Тамара не питала. Ее муж, Михаил Лазутин — не последний человек в городе, а разборки на почве последних поставок еще не закончились. Мише угрожали, в Мишу стреляли, подставляли и шантажировали — она всё это понимала и помнила. Казалось бы, где они, лихие девяностые? Ан нет, жива еще такая профессия, жена авторитета.

Костя неотступно следовал за Тамарой чуть ли не с первого дня ее замужества. Женщина привыкла к нему, как привыкают к нелюбимому, но жутко необходимому дивану или неудобному, но по статусу положенному предмету роскоши. Водитель, охранник, надсмотрщик, нянька Арина Родионовна — и швец, и жнец, и на дуде игрец. Он топтался под дверью дамской комнаты и примерочной кабинки, пугая продавцов выглядывающим из-за пиджака "Макаровым". Относительно свободна она была только в собственном доме и, пожалуй, на работе, но никак не в набитом людьми супермаркете.

Букет нашел пристанище в урне. Тамара с остервенением ломала стебли, комкала шуршащую обертку и давила в ладонях нежные бутоны, прежде чем утрамбовать их в металлическом ящике. Лицо ее в неоновом свете казалось безумным. Умирающие розы пахли цветочным магазином, а любопытные прохожие бросали заинтересованные взгляды на явно сумасшедшую, но очень красивую и хорошо одетую женщину. Насладиться чужим безумием в полной мере мешал только дуболом за ее спиной.

— Зря вы так, Тамара Владимировна, — сказал Костя, когда они вернулись в машину, предварительно забив багажник продуктами. Сказал безо всякого выражения — просто констатировал факт.

— Тебя забыла спросить, — отрубила Лазутина. — Хоть раз залезь в мою шкуру и будешь возникать. Что, в падлу? Вот и не возникай... Он же всё равно узнал бы, верно? — спросила она, раздраженно тряхнув шапкой русых волос. — Не от тебя, так от этих... А они стучат, да... Как же достало всё, господи-и! Ненавижу! Уроды!

Миша узнал. Щелчок входной двери застал Тамару за готовкой (домработница Лазутиных вот уже неделю валялась с гриппом). Она едва успела убрать в шкаф бутылку с подсолнечным маслом, как сильный удар сбил ее с ног. Сгруппировалась, защищая голову — не впервой. Пока он бил ее, со всей сноровкой и избирательностью бывшего опера, она отползала как можно дальше от плиты и раскаленной сковородки. Не издавала ни звука. Ни в коем случае не кричать, не просить, не оправдываться! Она виновата. Раскаивается. Он знает это, поэтому лупит вполсилы и не трогает лицо.

Костя поступил благородно: рассказал сам, как есть. Позвони Мише кто-нибудь вроде Егорова, она бы неделю не смогла встать с постели. Миша верит всем, кроме нее, но Косте — особенно. В такие минуты она благодарна водителю какой-то больной, извращенной благодарностью.

После припадка ярости муж, как обычно, пришел в себя и даже согласился выслушать, но Тамара лишь виновато улыбнулась дрожащими губами и вернулась к плите. Миша ведь наверняка не успел пообедать.

— На твой день рожденья летим в Прагу, — поставил в известность Лазутин. — Ужин в кабинет принесешь. Устал, как черт.

Тамара слушала гнусавый голос мужа и кивала, стараясь не морщиться от боли в мятых ребрах. Она сильная, и не такое терпела, просто устала не меньше. Одно хорошо: супружеский долг отложен на неопределенное время. По крайней мере, сегодня ночью можно спать спокойно.

* * *

Тамара Владимировна Лазутина, в девичестве Пермякова, а в очень узких кругах — Амира, не была ни мазохисткой, ни умалишенной, ни жертвой стокгольмского синдрома. Ей нечем было похвастать, кроме правильной фигуры, смазливого личика, чувства ритма и природной смётки. Этот коктейль однажды привел ее на порог стриптиз-клуба да там и оставил. История, лишенная какой бы то ни было романтики, драмы и оригинальности. Просто работа простой девчонки, которой не хватило желания учиться дальше, но хватило гордости, чтобы торговать телом лишь в определенных пределах. Ей даже нравилось заводить публику, она была молода, востребована и еще не успела "перегореть". Та Тамара-Амира не копалась в себе — не умела, пускай и видела со стороны червоточины своей тогдашней жизни. В конце концов, стрип-клуб — не райский сад, и гуляют там отнюдь не белые овечки с мягкой шерсткой. За годы "прогулок" по этому "саду" она обнаружила в себе еще одну особенность... умение... Да, скорее, умение. Умение привыкать. А улыбаться искренне, что бы ни творилось на тот момент в ее душе, жизнь научила.

Такая Амира и угодила в "обезьянник" вместе с парочкой других танцовщиц, чтобы вскоре стать законной супругой Михаила Алексеевича Лазутина, тогда еще старшего лейтенанта. Влюбилась, как дурочка, оставила стриптиз, и понеслась жизнь, завертелась, закрутилась быстрее, чем опытная стриптизерша на пилоне. Пока Миша терпел превратности карьеры и зубами выгрызал место под солнцем, Амира, которая вновь стала Тамарой, преданно смотрела ему в рот и терпеливо сносила невнимание к своей персоне.

Авторитет Миша выгрыз. Какой ценой — история умалчивает. Лазутина проснулась богатой и любимой, а ревность... где ее нет? Подумаешь, прикрикнул разок. Спрашивает, куда ходила? Так волнуется! Охранника на хвост посадил? Так время посмотрите какое, сплошной криминал! Человек заботится, переживает...

Всех иллюзий лишиться нельзя. Оставались иллюзии и у Тамары. Вот уже и влюбленность прошла, и синяки сводить не успеваешь, и почки шалят, и Дездемоне по-черному завидуешь (отмучилась баба, и всё!), но любишь ведь дурака...

О том, что Лазутин серьезно болен психически, Тамара узнала случайно. Узнала, да толку? Лечиться муж не хотел и другим не давал, к тому времени его одинаково боялись и свои, и чужие. Она едва успевала залечить синяки, как по малейшему поводу ей наставляли новых. Беспокоясь за свою жизнь, хотела развестись от греха подальше, но Миша, только почуяв намек на развод, ткнул супругу носом в печальную истину: она никто, без роду, без племени и денег. Никем кроме него, Михаила, не любимая, никому ненужная. А если вдруг всё-таки нужная, то у него такой компромат имеется, что мигом разлюбят и пинка для ускорения дадут. Кому по вкусу порченная со всех боков женщина? Ясное дело, кому. Так что не говори ерунды, Тамарочка. Терпи, солнышко, терпи.

Стоило ей смириться, как жизнь снова пошла в гору. Костя окончательно превратился в аксессуар, Лазутин получал ежедневные, ласкающие слух своей развернутостью отчеты о том, как проводит время его супруга. А Тамара всерьез чувствовала себя геймером. Каждый новый день — старая миссия: избежать всех ловушек, не потратив ни крохи драгоценного здоровья.

Утешением мог бы стать ребенок, но Миша детей не хотел.

— Мы с тобой слишком молоды, — убеждал он Тому, — не успели пожить для себя. И потом, я не готов делить тебя с кем-то еще, пускай и с собственным сыном. Успеется.

Она соглашалась, хотя какая там молодость? Ему глубоко за сорок, ей — почти тридцать. С годами здоровее не становишься.

У Тамары не было подруг: ни одна из претенденток на эту роль не прошла 'фэйс-контроля'. Ее телефон прослушивался, перемещения отслеживались, о деловых встречах полагалось сообщать заранее. Временами она готова была убить Лазутина, лишь бы не видеть его плешивого затылка и бегающих глазок, не слышать гнусавого голоса, ни чувствовать на своем теле холодных, вечно липких от пота рук.