Держал на ладони бронзовый кругляшок. Танцующая фигурка, радостно вскинутые руки, перья на голове. Орнамент из птиц по краям. На подвеске была только пыль — кровь не попала. И не пострадал вычурный чеканный узор.
И цепочка легко порвалась под пальцами, когда нагнулся снять украшение с шеи мертвой.
Он видел эту подвеску у северянки, невесть почему запомнил. Знал, что она расплатилась с Чиньей своими ценностями, теми, что имели смысл и в Астале тоже. Но все, что не пошло на покупку грис и Солнечного камня, Чинья спрятала в сундучок, а эта — висела на шее. Чем-то понравилась, значит, раз решила не просто надеть, но сразу. Или это не плата, а подарок, и раньше получен? Вот тебе на память безделица... дорогая подруга. Едва не ударил подвеской о стену, с силой — чтобы искалечить фигурку-танцовщицу. Удержался, вдохнул глубоко. Такие выходки больше пристали младшему.
...Когда тот спросил, почему Чинья это сделала, пришлось ему сказать. Къятта боялся, все равно станет ее защищать, может, несмотря на рану, попытается выбраться на домашний совет — не стал. Къятта не смог в этот миг посмотреть ему в лицо.
Зашагал к пристрою у Дома Звезд — северного мальчишку вернули туда. На этом настоял дед, не захотел, видно, давать пищу для пересудов — мол, у этих сбежала заложница, а Шиталь молодец, хорошо охраняла! Знали бы, какой из нее охранник. Если бы не блажь младшего, который тогда просто ушел... А сейчас их Роду пришлось выворачиваться наизнанку, чтоб доказать — нет, мы не убили северную девку втихую!
Спасибо, нашлись свидетели, видели, как она скакала на грис. Кауки, правда, заикнулись — мол, неизвестно, кого те ваши свидетели видели, волосы и покрасить можно. Но она ехала по землям Тарры, это уж чересчур сложно для обмана. Хоть что-то хорошее во всей этой истории...
Стражники-синта, двое, скрестили было копья при виде приближающейся фигуры, но узнали, останавливать не рискнули, и он вошел беспрепятственно. Живая изгородь отделяет пристрой... мелкие розы цвели, пахли приторно — сладко, нежно. Захватил пятерней, рывком сбросил с куста несколько бутонов и листьев. Северный мальчишка спрятался в каменный короб, надеется, это его защитит. Эсса... акольи, крадущиеся по ночам, трусливые, злобные. Акольи боятся дневного света и воют громко только собравшись стаей.
Закаменело лицо. Чувствовал — будто все мышцы на нем свело, не знал, сможет ли говорить.
При виде него сидевший на скамье северянин вскочил. Къятта не стал приближаться к нему — акольи стоит держать на расстоянии хлыста, они даже стрелы не заслуживают.
— На! — швырнул на покрывало кровати подвеску.
Айтли не успел испугаться — южане двигались слишком быстро, не сразу сообразишь, что зачем. Главное, это не Кайе. К тому же червячок навроде орехового ворочался, жевал сердце беззубыми челюстями. Когда гость вскинул руку, Айтли только моргнул удивлено. А потом заметил подвеску — бронзовая, веселая, смуглое солнышко на покрывале. У юноши вмиг все замерзло внутри.
— Этле... — едва шевельнулись губы.
Южанин повернулся к выходу, черная коса дернулась ядовитой змеей.
— Стой! — шепотом, но таким — будто отчаянный вопль. — Что с ней?
— Не знаю, — вышел, не оборачиваясь, только золотое кольцо у основания косы блеснуло напоследок невыносимо ярко.
Сердце подсказывало — жива. Но подвеска — откуда?! Айтли рванулся следом, в коридоре было уже пусто; северянин выбежал на ступеньки, увидел мелькнувший силуэт у живой изгороди — через миг плети дикой розы скрыли южанина. Юноша побежал следом, едва не натолкнулся грудью на древко копья, выставленного одним из синта. Опомнился.
"Крылья мои слабеют,
Вижу солнечный дом, там рады каждому гостю.
Далеко земля остается —
Только белый цветок растет у порога,
Только золота зерна плывут по воде..."
**
Селение в землях Уми
Восемь весен назад
— Давай-таки все переедем поближе к прочему люду, — пророкотало над ухом. — Там дом хороший, подлатать, и еще куча народу влезет, а у вас, верно, и другие дети будут. И у малышни этой.
— Нам лучше тут, на окраинах, — сказал Тахи. — Но вы-то можете переселиться.
— Э, нет, для троих тот дом слишком большой, — ответил ему собеседник по имени Утэнна. — Да и как мы без вас?
Тахи лишь улыбнулся. В одних штанах, с волосами, по-северному завязанными в хвост, плел рыбачью корзину — подле деревни тут было озеро, обрамленное камышами. Ставишь такую плетенку с узким горлом, а наутро одна, а то и несколько рыбин. Только вот корзины упорно выходили кривобокими: рыбам все равно, а Тахи обидно.
Он давно уже не походил на того блестящего воина из посольской свиты Юга. И плечо теперь не украшал темный контур, водяной тритон: по большей части оно было перевязано полотном, скрывающим бурый след от ожога. Знака у Тахи не было больше: слишком уж яркое свидетельство, откуда он сам. Тахи никогда не говорил об этом, но Соль знала — единственное, о чем он жалеет. Южане ценили семью, но родовой знак был далеко не у всех. Хоть Тахи и был извне принят в Род, потом это не имело значения. Даже напротив — принятые больше гордились: значит, достойны. А лишены знака только изгои, преступники.
— Будет слишком много вопросов, если оставить, — сказал он, и с того дня об этом не заговаривали.
Жили в отдалении, не в самой деревне даже, в четверти часа ходьбы от нее. А сейчас Утэнна пришел с известием — опустел некий дом, хозяева перебрались в другое селение, и отшельникам предложили стать новоселами. Не просто так предложили, конечно. Хоть и считали их всех чудаками, больше ни у кого в деревне Силы не было, а Соль еще порой помогала местному знахарю.
— Они удивляются — мол, и сами вы упорно держитесь на отшибе, опасно же это, и ваш мальчишка растет, как трава дикая, в деревне за ним хоть присмотрят.
— А что за ним присматривать, это он лучше нас всех все вокруг замечает, а серьезной опасности тут нет. Успеет еще стать привязанным к дому.
— Ладно, не хочешь, не надо. А где жить — мне без разницы, — ответил Утэнна.
Поднял руки — ладони широченные, словно лапы горного медведя, и сам на медведя похож, и голос низкий, рычащий. Обо всем лениво говорил Утэнна, словно о пустяках, давно не имеющих смысла. В волосах много весен назад проглянули белые нити, но сам выглядел моложе. Когда-то и он пришел с Юга, с дальних приисков.
С Тахи они познакомились на ярмарке в городке, именно Утэнна сманил молодую пару с собой в это небольшое селение.
Соль долго его побаивалась, пока не поняла, насколько доброе сердце бьется в этой суровой оболочке. Но даже когда опасалась, ничем себя не выдала: понимала, насколько он нужен Тахи. Это была часть его мира, Асталы. Утэнна, хоть никогда не был вхож в дома Сильнейших, не состоял в их свите или отрядах, говорил с Тахи на одном языке, знал те же молитвы, те же приметы.
Эти двое сразу сблизились, несмотря на большую разницу в годах. Но Утэнна не стал относиться к Тахи как к еще одному подопечному — все же оба повидали в жизни немало.
А еще юная пара с ним жила: Къяли, Киуте. У Киуте, казалось, одни глаза и есть на треугольном лице. Киуте была чистокровной северянкой, и мать ее родилась в зажиточной и сильной семье. Только ее любовью стал молодой человек из бедных, что близких совсем не порадовало. Когда его убили, она сбежала от родни, уже нося под сердцем дочь, и поселилась в предместьях Уми. А Къяли, тихий, худой, но жилистый, родился и вырос там, его родители были дружны с Утэнной. Оба умерли несколько весен назад от поветрия. Еще при их жизни Къяли встретил и полюбил Киуте, и все трое теперь были странной семьей, не связанной ничем, кроме взаимной приязни.
Земли, на которых стояла деревня, приграничные с Тейит, принадлежали Уми, но до главного города был еще долгий путь. Соль ни разу туда не наведалась, Тахи — лишь единожды. Здесь, в крохотном, стоящем вдали от крупных дорог селении, у них появился дом и все, что нужно для жизни.
...Некогда, в самом начале еще, Тахи предлагал Соль поселиться на севере, но она лишь качала головой, и трепетали перышки, украшавшие головную повязку: нет, там ты никогда не станешь своим.
К городку, где встретили Утэнну, вышли не сразу. Несколько раз подумывали остаться то в одном, то в другом поселении, но их пара вызывала чересчур любопытные взгляды, слишком дотошные вопросы. Тогда ночевали там, пополняли припасы и шли дальше. Однажды пришлось заглянуть и в лесную чащу. Соль сбила себе ноги в пути — горная серна, она не боялась и поросших травою равнин, но не привыкла бесконечно идти через леса, плотные, душные, то приветливые, то страшные. В лесу под темным покровом деревьев хозяйкой была зеленая тень. Влажность, а порой и прохлада, особенно после дождя, противоположные палящему зною открытых мест, исходящий от лесной почвы запах земли, мхов и сладкий аромат цветов. Папоротники повсюду, забивающие траву, деревья причудливой формы, покрытые свисающими плетями длинных гибких растений, порой пышно цветущих, порой покрытых ядовитыми шипами — а то и все вместе.
Солнце било сквозь прихотливую резную листву, а рядом, в темных сырых закутках, таилась бесчисленная яркая смерть. Смертоносным было многое — и невинные с виду пятнистые ящерицы, и огромные жесткие сколопендры, и змеи — тонкая быстрая тахилика и туалью, неповоротливый с виду.
По ночам лес наполнялся множеством голосов — от щебета и чириканья до хриплого рева. Соль жалась к Тахи, а он улыбался краешками губ — он знал эти голоса и любил их.
То, что так пугало любимую, было лишь отголоском подлинной чащи Асталы, было местами почти безобидными; здесь вряд ли погиб бы даже ребенок, понимай он хоть сколько-то лес.
И вот время прошло, и у них сын, и друзья — почти родичи, и все хорошо.
Когда сын родился, Тахи пообещал ему, что однажды возьмет его к Медвежьей голове, они будут идти долго-долго, но тот лично погладит по носу "медведя". Слово свое он сдержал. Сыну тогда едва исполнилось семь, и это был последний их сезон в ставшем родным селении.
**
Тейит, настоящее
Седьмой день Огонек с Лиа переходили от селения к селению в низине, где растили сладкий тростник. Тут повсюду струилась вода, и порой дорогу им заменял широкий ручей — и узкая долбленка несла их от поворота к повороту.
Тростник пел, гудел на ветру разными голосами — низким, порой хрипловатым, и тонким, протяжным; он подманивал ветер, чтобы тот поселился в теле тростника. А потом кто-нибудь срежет стебель и сделает свирель-ули, и удивится, заслышав в трепещущем звуке жалобу ветра...
Лиа видела, как важно внуку знать — он может что-то и сам, и гоняла его без поблажек. Хотя везло им — немного больных было на их пути, сила Мейо Алей хранила людей этой низины. Или, может, поющий тростник хранил, приманивая покой переливчатыми звуками, отпугивая беду?
— Я люблю отходить подальше от города, — Лиа будто помолодела за эти дни, и взгляд стал мечтательней. — Тут дышится легче. Нет, я не о воздухе, — она улыбнулась, видя, как внук тут же начал принюхиваться — правда, ветерок и впрямь был очень приятным, доносил горьковатые запахи трав с пастбищ, пустых в этот вечерний час; небольшое стадо грис отогнали по ту сторону реки.
— Не знаю, поймешь ли ты... Я столько передумала после ухода дочери, — женщина устроилась прямо на земле, прислонившись спиной к еще теплому камню. Сегодня они замешкались и не успели дойти до стоянки, на которой их ждали, и собирались заночевать под открытым небом, поднявшись повыше, чтобы не мешали влажность и водная мошкара. — Знаешь, людей я люблю. Они бывают разными — хорошие, плохие, и так и сяк... Люблю все равно. Но Тейит... в ней тяжело, хотя все вроде бы по уму. Несколько поколений наших предков трудились, чтобы создать горное государство, в котором удобно жить. Да, удобно. Надежно. И нечем дышать... И речь не о воздухе, — Лиа замолчала, сунула руку в корзину, доставая лепешку, протянула внуку.
— Давай поедим. А то я что-то разговорилась. Тебе-то зачем это все, ты вырос вне этого...
— Рассказывай! — попросил Огонек, вытянулся на траве, на животе, глядя на бабушку снизу вверх.
— Я умею лечить, но в остальном не слишком-то образована. Однако могу сравнить народ здесь, на окраинах, и в самой Тейит, и вижу — воли у городских жителей все меньше. Рабочие муравьи... как ни горько такое произносить. Даже любви-то и нет почти, все больше долг или привычка. Соль моя вроде тихоней была, а велело сердце — и никто сдержать не сумел. Давно я не видала и тени таких. Что ж... Иначе слишком опасно в пещерном городе, чересчур буйные или желающие править мир под себя давно перевелись. А за тем, чтобы они не заводились на пастбищах или в поселениях земледельцев, строго следят. Заметил, как охрана смотрит на нас? А ведь кто мы, всего-то ходим и лечим, да еще с разрешения Лайа.
— Разве она разрешала? — удивился Огонек. — Атали говорила, она недовольна...
— Эх, мальчик. Была бы она недовольна этим всерьез, мы бы дальше Ауста не ушли. Да, ей это не нравится. Но ей... похоже, ей лень мешать. Что до поселений... Помимо стражи, людей с Силой там почти нет, тоже не зря подобное. Случись что, охранники всех вмиг положат. Даже в храмах... своя Сила служителям не положена, они лишь сосуды для проведения высшей воли! Когда-то было иначе. Смешно — у каменотеса или кузнеца Силы может быть больше, хоть она пригодна лишь для его ремесла!
— Но я сам видел, — мальчишка даже привстал. — Погоди, но как же огни, сияния эти все — я же видел!
— О! Ты сходи, посмотри, как фокусник развлекает народ, — рассмеялась Лиа. — Он тебя рыбу из-за шиворота достанет!
— Так это обман? — приуныл Огонек. Так красиво было...
— Обман-то с чего? Мастерство. Хотя, говорят, есть некие вещи, оставшиеся от предков... Изначально в Тейит многое было во власти служителей Мейо Алей и не только его, но их всех оттеснили. Умение управлять душами и мыслями среди камня слишком опасно... для других желающих править. А ты знаешь — ведь по сути жрецами был основан город — предвестник Асталы.
— Но в Астале у них Сила есть, я был в Доме Солнца, и это не фокусы! — возразил Огонек.
— Как у них там, я не знаю, но правят сейчас не они.
— Не они, — подумав, согласился Огонек. Он вспомнил, как Натиу привела его к служителям Дома Солнца и не просила — почти приказала разбудить его память... как потом Кайе вмешался в обряд и забрал его самого.
— Давай уже поедим, — Лиа улыбнулась внуку, доставая еще одну лепешку.
Огонек однажды спросил бабушку — неужто не боится ходить без охраны? Еще не договорив, понял — даже если бы и боялась, все равно бы пошла. Это он недавно по лесам бродил просто так, а тут дело другое. Лиа лечит людей; если человек живет в глуши, что же ему, помощи не оказывать?
Хотя, по слухам, таких как Лиа здесь по пальцам одной руки перечесть...
Ладно тут все же не слишком опасно. Как в остальных землях Тейит Огонек не знал, а в самом горном городе и на окраинах его преступлений совершалось мало. Законы севера были не мягче южных. Да и камень высасывал жизнь, люди чаще покорно сносили все, что им определила судьба, не пытаясь это изменить.
