Перемирие

— Повеселимся? — выдохнул кейст мне в ухо.

Ответить я не успела. Нильфы, отступившие было, снова кинулись в атаку. Но уворачиваясь от их ударов, попадая мечом в мягкие, покрытые шерстью тела, я думала: и правда. И впрямь, последний бой, отчего бы ни повеселиться? Я всерьез думала о близкой смерти, я уже ощущала ее — рядом с собой, я видела свою смерть в их топорах и саблях, в нильфьих мутных глазах. Я знала, что умру — прямо сейчас, и — черт! — если уж умирать, то весело.

Нильфов было так много. Я не видела никого, кроме тех, кто нападал на меня; не видела, как умирают стражники. Только Воронов я чувствовала и знала, что они еще живы — все четверо. Я едва заметила, как упал кейст с отрубленной ногой. Полузатоптанный, он продолжал бить нильфов кинжалом, потеряв его, хватал их за ноги, пока не истек кровью. Как умер младший веклинг, я не видела, но умер он быстро — миг, и я уже не ощущала его присутствия. Нильфы погасили его, как свечку. Зато я видела, как умер хонг, сражавшийся рядом со мной, он получил секирой в живот и, зажимая одной рукой рану (кровь текла по его руке и по металлическим кольцам разорванной кольчуги), с неожиданным веселым гортанным выкриком бросился в толпу нильфов, рубя их направо и налево. Я видела, как он упал под нильфьими ударами, и долго еще чувствовала, как угасает его жизнь, уже не озаренная сознанием. Разум его сбежал от умирающего тела (не зря же так рано, такой молодой, он стал хонгом; дух его уже нашел свои пути и сейчас разматывал клубок еще нехоженых троп).

Мы остались только втроем: старший веклинг, дарсай и я. Они оба меня прикрывали, иначе мне бы тут не стоять: ни в скорости, ни в умении владеть мечом мне с ними, конечно, не равняться. Ах, как они дрались оба, такое не часто можно увидеть. Но я ясно чувствовала, что оба они устали. Дарсай совсем измучился. Кто-то из нильфов все-таки задел его — неглубокая рана на боку, почти царапина, но она кровоточила, а он и так потерял слишком много крови.

— Tzal, е rato rder, — сказал вдруг веклинг, локтем отталкивая меня назад, к скале, и закрывая собой.

— Что?

— Не болтай, лезь!

— Ты с ума сошел, как я на нее залезу...

— Давай же! — прошипел веклинг.

И я полезла — куда же мне было деваться? Вообще-то это оказалось не так сложно, как я думала. Скала вся была в трещинах; камень крошился под моими пальцами, но я не упала, хотя три раза чуть не сорвалась. Смешная была бы смерть, никогда бы не подумала, что умру, сорвавшись со скалы. Это надо же.... И ощущения были довольно смешные. Я и на деревья-то никогда не лазила.

И вдруг слабенький тонкий свист зазвучал в воздухе. Что-то оцарапало мне бок. Я вскрикнула от неожиданности и едва не свалилась.

Как сказал поэт:

Их черные стрелы

Разят гордецов.

Кончился бой.

Злые звезды померкли.19

Я ощущала, как Вороны лезут за мной, и... Боги, я не боялась — за себя, но за него я испугалась по-настоящему. Давно я не испытывала ТАКОГО страха. Я так отчетливо чувствовала его усталость. И слабость, кошмарную слабость. У него кружилась голова, а сорваться здесь было легче легкого. Теперь уж все решала судьба, а у меня не было причин считать ее ко мне благосклонной. Отнять память, семью, все, потом снова сюда вернуть, так почему бы еще ему не упасть.... Любая случайная стрела могла лишить его жизни! Вот уж поистине "злые звезды померкли"... А потом я подумала: а что помешает и мне разжать руки в этот миг? Спасительная мысль. И я успокоилась. И все волнения все равно были зря: никто из нас так и не упал. А интересно было бы свалиться с такой высоты...

Я ползла по скале в ночном воздухе, прикидываясь птицей, — как-то глупо ощущать себя так высоко над землей. Я слышала чье-то тяжелое дыхание внизу. Или это было мое дыхание?

Пальцы мои вдруг легли на уступ. Я подтянулась, перекинула ногу и выбралась боком на небольшую ровную площадку. Я села и привалилась спиной к стене. Я сидела, стараясь отдышаться, когда показалась растрепанная, с прилипшими ко лбу черными волосами голова веклинга. Пододвинувшись к краю, я ухватилась за его руку в изодранной грязной печатке, другой рукой схватилась за его плечо. Наполовину я вытащила его, он немного полежал, тяжело дыша, и выполз на уступ...

— У-уф...

— Что ты сказал? — пробормотала я, стараясь оттащить его от края.

— Не трогай меня.

Я отпустила его и, отодвинувшись, прислонилась к стене. Ветер холодил мое лицо. Бездумно я смотрела на странные звезды в сероватом небе — искусственная картина, созданная напряжением способностей организма. Скоро на уступ выбрался и дарсай. Он подобрался ко мне и растрепанной головой ткнулся мне в плечо. Его тело сотрясала дрожь. Я обняла его, прижимаясь лицом к его мокрым от пота, холодным волосам. Мне и самой было так холодно, и я так устала, что ничего уже не понимала и не помнила. Я знала только: он жив, и я жива тоже. Этого, в сущности, было достаточно для спокойствия.

Мы решили, то есть это веклинг решил, что до утра мы останемся здесь. Мы улеглись: я у стены, веклинг с краю, дарсай в середине. Я обняла его, вцепилась пальцами в рукав его рубашки и прижалась лбом к его плечу. Он весь дрожал, и это дрожь передавалась мне. Я лежала с открытыми глазами. Немного погодя дарсай поднял голову. Я почувствовала его движение и, приподнявшись, взглянула на него. Ночь снова стала ночью, я увидела только его глаза, светящиеся в темноте.

— Пить, — хрипло сказал он.

— Воды нет, — извиняющимся тоном сказал веклинг.

Дарсай с вздохом опустил голову. Скоро он заснул, правда, сон этот был беспокойный какой-то, он не шевелился, но я чувствовала, как тревожится и мечется его сознание между явью и бредом.

Сама я до утра так и не заснула. Было очень холодно. Мысли мои путались, я то пугалась высоты, на которой мы находились, то начинала твердить про себя:

Трава желтеет у границ,

В степях проходит осень.20

Ника я не могла целиком вспомнить это стихотворение, только эти строки все вертелись и вертелись у меня в голове.

Время проходило. Я увидела, как тихо светлеет воздух в промежутке между плечом дарсая и моим лицом. Тогда я повернулась.

Всходило солнце. Холодный алый свет разливался по серо-прозрачному небу над моей головой. Этот ясный свет напомнил мне — их глаза.

Веклинг резко сел и, перегнувшись через дарсая, потряс меня за плечо.

— Что? — спросила я онемевшими губами.

— Как ты?

— О-ох...

Я села, обхватив себя руками. Морозное было утро — и красивое. Сероватое огромное небо с алыми прозрачными разводами. Я смотрела на него — с такой высоты. Смотрела и смотрела, и мне вспоминалось, как я видела другое небо. Они были похожи — это небо и то, другое. О, как они были похожи...

Сухие истресканные губы дарсая шевельнулись, он открыл глаза, обвел нас мутным взглядом, облизал губы и снова закрыл глаза.

— Как ты? — спросила я.

Он закивал головой, потом сказал хриплым шепотом:

— Ничего.

Обняв его за плечи, я помогла ему сесть. Он прислонился ко мне и сидел так, с закрытыми глазами, изредка вздрагивая всем телом. Веклинг рассеяно приглаживал растрепанные волосы. Он стоял на коленях и смотрел на нас, такой четкий на фоне сероватого неба. Лицо его было бледным, посиневшие губы улыбались.

— Ну, что, — сказал он, — продолжим?

— Ты сможешь? — тихо спросила я дарсая.

— A ro respero? (А ты, малолетка?) — буркнул он, не открывая глаз. Я натянуто улыбнулась. Я-то, конечно, малолетка, но у Воронов это ругательство, и не из самых приличных.

— Пошли, — сказала я.

И мы пошли.

Глава 11 В горах (продолжение).

О, горы.... Сколько дней прошло с тех пор, как я впервые увидела их — десять, пятнадцать? Но что я видела тогда — только Мглистый, невысокий, изъеденный временем хребет с пологими склонами, поросшими лесом. Синеватой полосой на горизонте был он все время нашего путешествия, потом стал вздыбленной странной громадой, местом, где ровная земля вдруг собралась в складки. Но только теперь я понимала, какой он был, в сущности, невысокий и уютный, этот Мглистый хребет. Если бы мне пришлось сочинять сказку, то именно такими были бы горы в моей сказке — уютненькая горная цепь с синеватым издалека и темным вблизи лесом, самое место для нестрашных сказочных приключений и неопасных сказочных драконов.

Но теперь я увидела другие горы. Почти два дня я ехала с обозом меж этих гор, но я не видела их, сердце мое было закрыто, и разум мой был закрыт. Ибо смотреть и видеть — не одно и то же. Только взявшись за них руками, только почувствовав под пальцами острые камешки и гладкие сколы, только прижавшись лицом к камню и ощутив его запах — запах тысячелетий, вот как назвала бы я его, если мне пришлось бы его описывать, — свежий, холодный, мертвый запах, только тогда я начала понимать и видеть, что такое эти горы. Только в сероватом свете зимнего утра, нащупывая рукой трещину в скале, я вдруг — вдруг — поняла и увидела, что это были за горы. Это были горы из моего сна.

Какое волшебное, смешное и радостное чувство испытала я тогда — чувство узнавания. В своем сне, сквозь окна над серой гранитной лестницей я видела не Мглистый и не какой-нибудь другой из невысоких передовых хребтов, поросших лесом, я видела бело-серые скалы, видела уступы, по которым не суждено взобраться человеку, видела корявое деревце, прилепившееся на уступе и, кроме него, ни одного растения, сплошной камень. Я не понимала, что это горная страна тянется на тысячи лиг и что много здесь таких мест, как это. Я знала только: в предгорьях камни были красновато-коричневые, а горы низкие, и всюду росли леса, а здесь были серые скалы почти без растительности — точно такие же, какие снились мне.

"Значит, это правда!", — мысленно повторяла я. Я думала, это всего лишь мираж, созданный моим сознанием, я думала, что это бред, а оказалось, что это правда. Осколок памяти, ускользнувший от Лоретты Дарринг, обманувший ее и нашедший укромный уголок в моем сознании. Эти горы существуют на самом деле. И значит, я помню! Пусть чуть-чуть, лишь миг своей пятилетней утерянной жизни, но я помню! Я помню свою комнату, гобелены на стенах, свою кровать и серое шелковое платье, аккуратно повешенное на спинку стула. Я помню, помню, помню! И радостно и весело было у меня на душе, когда я лезла наверх, и над головой моей разливалось алое сияние небес. В то утро было странное, совершенно невозможное, какое-то абстрактное небо, какого я не видела ни до того, ни после. Словно два мира слились в один и породили это небо над нашими головами.

Скоро я выбралась на плато. Я вылезла и легла; страшный ураганный ветер царил здесь, наверху, и я прижалась лицом к каменной поверхности и закрыла глаза, чувствуя, как ветр рвет мою одежду. Мне казалось, что если я сейчас встану, меня просто сдует. Я только мельком увидела, что это плато: лежа, я смотрела в другую сторону, в сторону обрыва, на сероватое ясное небо и неровный выщербленный край, где кончался камень, и начинался воздух. Я смотрела, и пустота и веселье царили в моей душе. Все наносное, все переживания, мысли и чувства, порожденные моим пребыванием в Ласточкиной крепости, разлетелись с моей души, как мусор, сдунутый ветром. Я стала такой же, какой была прежде, и в душе моей воцарились пустота и веселье. Я ни о чем не жалела, ничего не ждала, не боялась и не терзалась. Моему телу было холодно, и дрожь сотрясала его, мои руки, разодранные о камни, болели и кровоточили, но тем веселее становилось мне. Ветер играл прядями волос, выбившимися из моей косы. Я смотрела на них, смотрела, как они мечутся в воздухе — золотистые легкие пряди. Я смотрела на них и сквозь них. Вдруг и радость оттого, что я помнила что-то, что сон мой оказался правдой, покинула меня. Мне было уже безразлично это. Это состояние, лучшее из всех состояний, снова вернулось ко мне.

Я всегда была и хорошим, и плохим Охотником — одновременно. Я чувствовала Воронов не хуже других, и мой дар предвидения был несомненен; я родилась espero. Но моя душа не всегда была полна пустотой. У меня не было имени, поистине не было, и не было прошлого, но я жаждала обрести и то, и другое. Я тревожилась и металась. Я любила и тосковала об утраченной любви. Я была полна страстей. А в последнее время, в этот свой приезд на Север, в моей душе никогда не было пустоты, сомнения и тревоги раздирали его. Но вот все кончилось. Прошлое было мне безразлично. Имя Эссы Дарринг было мне безразлично. Птичья оборона, нильфы и Кукушкина крепость были мне безразличны. И я чувствовала, что все эти призраки навсегда уже оставили меня, что они больше не вернуться.

В сущности, это состояние было порождено усталостью тела и холодом, столь непривычным для меня. Но в тот момент для меня существовало только две реальности во всем мире — я сама и Вороны, поднимавшиеся вслед за мной. Я снова стала только Охотником. Эсса Дарринг, начавшая пробуждаться к жизни, снова умерла и — я была уверена — умерла навсегда. То, что Вороны из врагов превратились в друзей, мою возродившуюся охотничью душу ничуть не смущало. Они были моим дополнением в мире, моей необходимостью, основой моего существования, и мы могли быть и друзьями, и врагами — какая, в сущности, разница? В этом далеком, чужом северном краю — мы были, и я, и они, и нам достаточно было этого. Граница, наша Граница, была здесь — так же, как и там, на юге.

Они выползли на плато и легли рядом со мной. Обоих трясло. О, как было холодно здесь, наверху! Мне казалось, что я лежу на вершине мира, что выше в мире не бывает гор. Я перевернулась на спину. Алое сияние сошло с небес. Сбоку висело яркое светлое солнце, небо из серого превратилось в голубоватое, бледное, обычное зимнее небо. Я улыбалась дрожащими губами, глядя на это небо. Выпростав из-под плаща одну руку, я подняла ее и, поворачивая, стала ее разглядывать — свою худую мускулистую руку. Кожа была синеватой, совершенно замерзшей. А мне было весело.

Знаете, это веселье, когда обстоятельства становятся все хуже и хуже, иногда нападает на меня. И чем хуже обстоятельства, тем веселее мне становится порой. Это как второе дыхание — оно рождается из усталости сознания и равнодушия к последствиям.

Но нельзя же было лежать здесь вечно. Я села, убирая с лица волосы и заправляя их за уши. Вороны лежали рядом, совершенно одинаковые, только на веклинге была кольчуга, а дарсай был в рубашке.

Я тронула веклинга за плечо.

— Холодно, — пробормотал он.

Я погладила его плечо в странной задумчивости. Я знала, что они оба измученны — как никогда раньше, слишком холодно было здесь для нас, южан, а ведь они жили даже южнее, чем я.

Дарсай приподнял голову, взглянул на меня и сел с тихим вздохом. Провел рукой по усталому лицу.

— Помоги мне, — сказал он.

Вдвоем мы заставили веклинга сесть. Вялое его, безвольное тело валилось, я едва удерживала его. Глаза у веклинга закрывались, зубы выбивали дрожь. Я придвинулась к нему, и мы обнялись все трое, прижимаясь друг к другу, — на краю обрыва, под порывами ледяного ветра. Рукой в перчатке дарсай дотронулся до моей щеки.