| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Это потому что чем теплее земля, тем народ в ней древнее, — пояснил книгочей-Дриббл. — Они, я думаю, тоже с маленьких начинали, а потом, по мере развития цивилизации, размеры совершенствовались и, наконец, получился вот такой замечательный квадратный мантуй... мантель?
— Мое мнение я уже тебе высказывал, — важно вставил Эльвин.
— Не важно. Короче вот такой квадратный пельмешулечка на полкастрюльки, идеальной формы и веса.
— И посолить, — нежно добавил Эльвин, спуская в кипящую воду первый мясной кирпичик, обмазанный тестом.
Друзья по полной программе насладились плодами накопленного человечеством опыта: веками установленным соотношением бараньего фарша и лука, донести которое до них позволило своевременное изобретение письменности, давшее средства записать это соотношение а затем, благодаря появлению книг, включить его в сборник рецептов восточной кухни, пятьдесят лет пылившийся в драконоугольской библиотеке. Не говоря уже о таких достижениях мировой цивилизации как использование огня для приготовления пищи и застегивание штанов на медные пуговицы, которые так приятно расстегнуть на сытом пузе и отвалиться от стола.
За столом вели умный разговор: обсуждали перспективы дальнейшего мирового прогресса. Рано или поздно должно настать время, когда курей догадаются растить до размера страуса, а макароны начнут делать длиной в полкилометра. Пончики будут такие большие, что на голову наденешь — провалится.
Потом снова заговорили о вчерашнем и, посовещавшись, вычеркнули из списка Патиссона Клеверную Низину: невероятно было, чтобы убил он накануне, а билеты начал продавать только на следующий вечер. Мадемуазель Афродиту тоже вычеркнули — просто потому, что было неудобно перед красивой женщиной подозревать ее в убийстве. Остались только Метрополитен и Гад Гидрус. С другой стороны, могло и так случиться, что не всех еще записали.
— Надо все-таки у Гидруса поинтересоваться, может, он про этого Метрополитена еще что-то знает, — сказал Сухой Ручей.
— А у Метрополитена надо поспрошать насчет Гидруса, — поддержал Дриббл.
— А чего мы с тобой погреб до сих пор не разобрали? — вспомнил эльфиец, доставая из ящика трубку.
Они сели на пороге, любуясь на пыльный золотистый дым, поднимавшийся из их трубок в желтых солнечных лучах, и обсудили меры по разгребанию погреба, который стоял, заваленный мебелью для сохранения его, преимущественно алкогольного содержания, от молодецких набегов йоркйоркского одомашненного поросенка, ныне погребенного в кротовьих казематах. По всему выходило, что есть два способа уничтожения завала: либо каждый берет по скамейке, хватая их примерно посредине, и уносит на место, либо они вдвоем берутся за одну скамейку, но с разных концов, несут ее на место и потом возвращаются за следующей. Осуществив план "Б", приятели растащили баррикаду и радостно поздравили друг друга с победой. Их желудки, после удавшегося обеда и хорошей трубки надеявшиеся на продолжение банкета, тоже бодро отозвались — но в другой манере, потому что у желудка нету рта, чтобы говорить, а только прямая кишка, чтобы... чтобы поздравлять друга с победой.
Эльвин и Дриббл распахнули заветную, просевшую в землю, дверцу, и Эльвин тут же, у порога, попал ногой в кротовью норку, а Дриббл наступил кому-то на лапу. Послушалось шипение, кашель и хриплая ругань. В земляном полу зияли пять свежих кротовин. Вокруг них, в обнимку с командировыми бутылками, сидела компания кротов, в числе которой выделялся противной небритой харей и толстой задницей знаменитый йоркйоркский кабанчик, видимо, и наведший врага на хозяйские припасы. Один крот, очень маленький, грязно-серый, с отдавленной лапой, сновал под ногами и грозился когтистым кулачишкой. В погребе царил беспорядок, но это было не очень важно, потому что большая часть хранившегося там имущества исчезла.
Завидев хозяев, кабан здорово струхнул, бухнулся на пузо и закрыл глаза копытцами, из под которых продолжала преданно щериться его ядовитая пасть. Он попробовал по-собачьи повилять своим кудрявым куцым хвостом, но смог только три раза дернуть толстой жопой и затих.
— Не надо, Хрюк, не унижайся, — гордо сказал маленький и серый, отбежав подальше, чтобы его, наконец, заметили. — Ты же теперь разбойник, забыл?!
Кабан отрицательно замотал рылом и начал козырять одним копытом у лба, умильно скалясь на командира и продолжая второй рукой прикрывать недопитый шкалик с моховским первачом. Кроты оживленно загудели и подняли тост в поддержку оратора.
— Мы на колени ни перед кем не падаем! — с вызовом крикнул маленький.
— Да, потому что у нас ноги назад коленками, — подтвердил другой крот.
— И короткие очень, — добавил третий.
— Балды! Потому что у нас есть гордость! — крикнул маленький.
Компания согласно замычала и все выпили за гордость.
— А на начальство всякое мы плевали с высокой колокольни, — доверительно сообщил Эльвину маленький заводила.
— Фигурально выражаясь, — пояснил третий. — Мы, кроты, по колокольням не лазаем. Нам и внизу неплохо.
— Плеваться только неудобно, — с сожалением констатировал второй.
— И на лапы часто наступают, — с ненавистью добавил маленький.
— На власть нам накласть! — со зловредной усмешечкой высказался грузный серый бандит в бананьской тюбетейке, вроде той, которую командир видел на Учителе только зеленой. — Будь здоров!
Поросенок, заслыша такую крамолу, еще пуще замотал головой и для храбрости отхлебнул ворованного хозяйского самогону, а потом спрятал его обратно себе под мышку.
Эльвин и Дриббл переглянулись в некоторой растерянности: они даже выгнать хулиганов из собственного подвала были не в состоянии, потому что те, разумеется, через три секунды заявятся назад. Ловить их тоже было бесполезно: кроты были хоть и поддатые, но для того, чтобы свалиться в отвесный тоннель, особой проворливости не требуется.
— Пошли за скамейками, — мрачно сказал Сухой Ручей и повернулся к двери.
— Давайте! Замуровывайте! Пускай мы умрем от голода и жажды! А нам плевать! — заверещал вслед ему серый недомерок.
Такого нахальства друзья не стерпели — слушать, как объевшиеся и обпившиеся интервенты грозятся отдать концы от голода. Раздавая пинки, давя лапы и носы, звеня бутылками и обзываясь, Эльвин и Дриббл разогнали врагов по ямкам, запихав в конце концов в кротовину своего кабана (Эльвин утрамбовывал, а Дриббл отдирал от командира обнимающие его поросячьи ноги). Напоследок из норки в углу вылетел самый маленький и наглый и с криком "Куда ж ты меня! Ты меня на курогрильню, а мне в тюрьму, на клизму надо!" нырнул в ямку около порога.
Забаррикадировав в очередной раз дверь, друзья сели на заваленный на бок поверх скамеек бабушкин буфет и достали трубки.
— У тебя из свинины никакого рецепта не найдется? — чуть погодя спросил командир. — Или из кротятины?
— Я слышал, из шкурок модные шапки выходят, — сердито ответил криббл, дергая себя за ус... — Твою мать. Выпить у нас ничего не найдется?
— А ты бутылку хоть одну прихватил?
— А ты?
День не то чтобы уже клонился к вечеру, но уже подумывал на эту тему. Солнечная пыль в воздухе из лимонной стала просто желтой.
— Ну, мне домой пора, — сказал Дриббл, выколачивая эльвинову трубку о край буфета.
— Куда тебе пора? — удивился Сухой Ручей. — Ступай-ка лучше к Шишу на клизму — первая норка от порога. Ты по-твоему где находишься?
— На самодеятельной эксгумации убитого. Или на убийстве самодеятельного эксгуматора? — я не помню уже, чего я там наврал. Мне еще надо костюм шелковый в лопухах отыскать, который она на меня утром напялила. Хотя она все равно не увидит, одет я или раздет. Женщины любят ушами! Будь ты чемпионом страхомордий с дверным шпингалетом вместо носа, но если ты ей скажешь, — только в процессе не смейся, — что тебе незамедлительно необходимо репродуцировать свои генетически неполноценные хромосомы посредством кульминационной эякуляции, — и будь уверен, что придется репродуцировать до утра, даже если уже и не хочется... Все, я пошел! — Дриббл на минуту приостановился у задней двери и встал в мечтательную позу. — Сейчас встретит в клетчатом передничке: "Милый, как на работе? Хорошо поэксгумировали?" Я у нее утром видел, коротенький такой с рюшечками... Задрыгушка моя... Надо сегодня упросить ее побегать по спальне в этом передничке и с голой задницей...
Эльвин недоверчиво ухмыльнулся. Дриббл подарил ему ласковый взгляд, словно любящий отец, который умиляется на малолетнее чадо, сколько раз тому еще предстоит удивиться в жизни, и послал воздушный поцелуй широченными, заросшими щетиной губами.
— Я ей объясню, что это проявление гипертрофированного эксгибиционизма — порадую малышку.
Дриббл ускакал к любимой, оставив приятеля набивать вторую трубку в одиночестве. Командиру в общем-то тоже пора было отчаливать, если он хотел застать на службе Чтыра. Он напоследок тихонько приложил ухо к двери подвала и прислушался. За дверью ему почудился шорох.
— Ну что, слышно чего-нибудь? — вдруг громко спросил кто-то сиплым шепотом прямо командиру в ухо.
— Вроде ушли, — прошептал другой голос. — Или прячутся?
— Братва, пошли лучше отсюда, — ныли в глубине погреба. — Я вчера видел, Жора в морге запрос на формальдегид для консервации писал, — наверно, получили уже. Давайте от бывшего ювелирова магазина прокопаемся, он нам всем похмелиться нальет... Хрюк, погоди вылезать, сейчас обратно пойдем.
"Иуда толстобрюхий," — подумал о беглом кабане командир, представляя, как тот по обыкновению подхалимски щерится новым приятелям.
— Прошу вас, господин самострельный эксгуматор, — громко сказал Сухой Ручей в сторону двери. — Мы просим применить самые опасные меры... вплоть до эякуляции.
Дальше он потопал по скамейке, тихонько (морщась, чтобы не скрипнула) отворил дверцу у буфета, сунул туда голову и провыл гулким басом: "Попрошу всех покинуть помещение и близлежащие дома. И на всякий случай те, что подальше, тоже. Сейчас я обработаю этот погреб своими невидимыми смертоносными лучами. Через два часа можно открыть дверь и подобрать трупы." Тут господин эксгуматор не выдержал — дурным голосом хихикнул и, зажимая сам себе рот, убрался со двора.
Да, командиру не хватило образования: он решил, что эксгуматор — это все равно что терминатор, только бывший, получивший, видимо, повышение. А что касается эякуляции, тут командир вполне образованная личность, — но привык пользоваться другой терминологией.
Кроты были чрезвычайно напуганы. Они разбежались кто куда и рассказали своим приятелям, что сарай у командира заколдованный, а самогонка — радиоактивная. Приятели тоже очень испугались, разбежались и рассказали про беду своим приятелям, а те уже им не поверили, залезли к Эльвину в погреб и подчистили там все, что еще оставалось.
По дороге на службу командир хотел было завернуть в кабачок и пропустить хоть кружечку можжевелового или стаканчик рябиновой, но потом решил, что надо поберечься, а то хорош он будет, если на этот раз Цукерман его встретит злой и трезвый, а сам Эльвин от ворот полезет к нему обниматься и спрашивать, чего он, Цукерман, такой сердитый и не потому ли это, что он его, Эльвина, не уважает.
Надежды командира оправдались: Чтыр сумел-таки поднять пятую смену (по крайней мере, старшину) и даже построил их во дворе к приходу начальства, и они на самом деле были настроены чрезвычайно недружелюбно.
Воссоединение пятой роты с любимым командиром свершилось как раз ко времени: разъединенные они просто не устояли бы на ногах. В шеренгу представители подразделения построиться, конечно, не были способны. Для прочности они встали не очень опрятным шалашиком с сильным креном в сторону низкорослого Сатурналия. Рядом с Сатурналием в ряды бойцов затесался зачем-то кум Оглобля, напяливший уже форменную куртку с чужого плеча. "Что ж вы, сволочи, делаете?" — сердито буркнул Сухой Ручей. "Ч-ч-ч. Не надо так кричать," — с мольбой прошептал Адам и нетвердо поднес палец к левой брови, пронеся мимо губ, остальные просто подняли пальцы и злобно зашипели. Пятая рота плохо себя чувствовала. Виновато, конечно, было правительство: шумели.
Эльвин, скребя небритый подбородок, побрел к дежурному помещению, но в комнату не пошел — уселся на крылечке, чтобы иметь возможность любоваться Цукерманом и его командой, которые и не думали расходиться, а, видимо, мирно дремали, самоотверженно не нарушая строя, — только время от времени кто-нибудь приоткрывал глаз, подозрительно водил им по двору, строго говорил "Ч-ч-ч" и снова засыпал. Рядом с Эльвином устроился Чтыр, чтобы отчитаться за прошедший день. Выяснилось, что вторая рота неплохо поработала, они вообще ребята аккуратные, не чета некоторым. Собрав сплетни и жалобы со всей округи, базарные патрули составили довольно наглядную схему распределения колдовской активности вокруг Драконьего Угла.
Про попрандиевского губернатора чего только не рассказывали: может кого хочешь превратить и в камень, и в глину, и в снежную бабу, по ночам над городом летает и глазами в темноте светит, женский пол презирает — даже мужиков женатых на работу не берет. В Ран-в-попдии вообще леший ногу сломит: столько шушеры всякой ведьмучей, прямо конвейер какой-то — один порчу снимает, другой надевает, третий женихов отваживает, потому что четвертому надо кого-то приваживать... Общим голосованием на базаре удалось выявить: пять бабок-заговорщиц (не политических, а на зуб больной заговор положить может), три человека-невидимки (а может, это все один и тот же — кто их разберет, невидимые же), да еще кучу гипнотизеров, психотерапевтов и шпагоглотателей. В Тетке — сноброд (не "сноуборд", а "сно-брод" — во сне ходить может). То есть по-настоящему — не под себя. (Тетка — это деревенька под обрывом у Ближних Холмов, в сторону от Драконьего Угла и Попрандия. Чего она так чудно называется — исторический секрет. Тёткинцы так объясняют, что, раз деревня, под обрывом, поэтому она и Тетка. А была бы сверху, был бы дядька.) В другой деревне один дед имеет талант трансформировать в кого заблагорассудится: вот так трижды через себя перекинется и, если лбом не врежется ни во что, сделается то хорьком, то гадюкой, то черным вороном, то слепнем ядовитым. А мужики уже ждут — кто с дубиной, кто с мухобойкой, потому что ни разу в жизни этот трансформатор ни во что хорошее не превратился. В Околупнях баба есть — что ночь, в трубу улетает. Как ночь, так она в трубу, хоть за ногу привязывай. Сама измаялась, дома не спит никто ей дверь отпирать: она только войдет — и в трубу. С крыши слезет, постучится, только войдет — и в трубу. Еще одна баба, слышал, со своим же домовым живет, а к соседке ее, бывшего старосты вдове, летает из Драконьего Угла один писарь из магистрата. А еще прямо среди бела дня у кентавра через улицу от эльвинова дома сено само собой загорелось. Надо так полагать, не оскудевает на талант и выдумку земля наша ежоводолинская.
— Да, заказы твои на ночные горшки мы все проверить не успели, но, из того, что покупалось на рынке, кое-что обнаружили, — деловито сообщил второй старшина. — Вот например, гребешки с перламутром — шестьдесят четыре штуки. Были куплены у Мордатого, мелкоустьевского торговца морскими дарами. Он их привозит по заказам магазинов, а тут не смог от такого выгодного предложения отказаться — сбыл их все скопом по розничной цене, а потом прятался в бочке, булькал, слушал, как его заказчики ругают (он русалка).
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
