Бросив рассматривать проплывающий мимо город, Гильгамеш поискал глазами Артурию. Она шла совсем рядом, буквально на пару шагов впереди него, и слушала Айрисфиль, делившуюся впечатлениями об уроках вождения машины. Вообще, хоть его дева была довольно-таки молчаливой натурой, никогда не создавалось ощущения, что она была зациклена на себе. Душа и сердце Артурии и были закрыты от окружающих, но мысли её всегда были связаны с людьми, и это чувствовалось при одном взгляде на её вдумчивое, одухотворенное лицо. Каждую минуту она словно была соединена незримой нитью с каждым находящимся рядом с ней человеком.
С каждым, но не с ним. Почему Артурия не обращает на него внимания? Всякий раз, когда они вместе, девушка ведет себя так, словно его рядом нет. И это, признаться, раздражает. Недаром же порой говорят, что противоположность любви — не ненависть, а равнодушие, потому что если в первом есть эмоции, то во втором — их полное отсутствие. Гильгамеш бы предпочел яростные нападки, нежели холодное молчание. Что ж, если гордая дева предпочитает ничего не замечать, он продолжит добиваться её внимания своими способами.
— Эй, Артурия, — окликнул парень идущую впереди блондинку.
— Чего тебе? — настороженно обернулась та.
— Я заметил, ты последнее время волосы только в обыкновенный хвост завязываешь. Неужели пытаешься под мальчишку косить? — вот, кстати, и тема подходящая. Он как раз на днях задавался вопросом, отчего это Артурия вдруг решила сменить имидж.
— Не твое дело, — уже недовольный тон. Но Гильгамеша такое сопротивление лишь раззадоривает.
— Нет, ты ответь!
— И что, если так? — от камней, которыми вымощена улочка, жар идет такой, что у девушки нет сил особо препираться.
— Тебе идёт, — весело отмечает парень.
Досадливо махнув рукой, Артурия отворачивается. Ха-ха, похоже, он был всё-таки прав в своих предположениях: реакция его Королевы была красноречивее любых слов. Ещё только приехав в Южный Лицей, Гильгамеш отметил странное стремление девушки копировать парней. А теперь, когда он обратил на неё внимание, Артурия убрала из своей внешности то единственное, что ещё ассоциировалось с женственностью: свою элегантную прическу. 'Наивная', — усмехнулся про себя Гильгамеш. Такими мелочами его не оттолкнуть. Но откуда в Артурии столько стремления быть похожей на мужчину? В её характере может отсутствовать тяга к ярко выраженной женственности, но едва ли девушка с самого рождения отрицала свою сущность. Само это не могло в ней проснуться, здесь явно влияние извне.
Тем временем лицеисты продолжали подниматься вверх по улочкам, и городской ландшафт постепенно изменялся. То и дело на их пути стали появляться старинные здания с колоннами или причудливыми перилами; старые, но ухоженные арки, под которыми уже появлялось желание сфотографироваться. Тротуары расширились, приобрели более цивильный вид — всё указывало на то, что путешественники приближались к туристическому центру города.
Открывшаяся их взорам площадь действительно являлась уже отголоском развитых стран: простор, мощёный ровным серым камнем, пышные пальмы и раскидистые деревья в ансамбле с яркими клумбами и большие, остеклённые рестораны. От площади многочисленными ручейками отделялись улочки, набитые сувенирными магазинами со всевозможными безделушками и одеждой. Не обращая внимания на торговые кварталы, лицеисты пересекли площадь и очутились перед желтыми стенами крепости. Со стороны она выглядела совершенно миролюбивой: относительно невысокие стены, рассаженные возле них кипарисы; на месте когда-то преграждающих путь, обитых железом ворот стояли турникеты. Но стоило путешественникам попасть внутрь, как стало ясно, что строилась крепость явно не ради украшения города.
Как оказалось, замок опоясывало две наклонных стены. Они сходились буквой 'V', но до соединения не хватало метров двух, и между ними пролегал глубокий ров. Сейчас он порос сорной травной и покрылся пылью, но зоркий глаз всё ещё мог кое-где заметить торчащие из земли колья, предназначенные для врагов. Воображение, поражённое суровостью укреплений, перенёсшихся через столетия в наши дни, невольно заглаживало трещины в камнях, поправляло полуразрушенные бойницы, и вот уже гудел в ушах боевой рог, а через стены лезли варвары-неприятели...
...Они лезли нескончаемой лавиной, чтобы затем упасть в ров, сраженные острыми стрелами. Подбадривая друг друга криком, защитники крепости славили неприступность своего оплота. Но врагов было слишком много. Из десяти, залезших на стену, одному удавалось живым скатиться на дно рва. А из десяти живых, спустившихся вниз, одному удавалось начать карабкаться на вторую стену. И в какой-то момент самому ловкому из варваров, наверное, удалось взметнуться вверх и вонзить свой кинжал в ближайшего к нему лучника. В ту же секунду он повержен другими защитниками крепости, но на место одного зверя лез уже другой. Путь был проложен...
После подъемного моста, служившего единственной переправой через ров, шло что-то вроде внутреннего двора и служебных помещений, и лицеисты не стали там слишком долго задерживаться. Повернув налево, они вышли на открытое пространство, ограждённое невысокой стеной и открывающей вид на море. Теперь становилось понятно, что крепость располагалась на возвышении, на вершину которого путники и поднимались через весь город. С трёх сторон подход защищала сама природа, представ в виде отвесных скал, с четвёртой люди сами обезопасили себя. Сама площадка была покрыта редкой травой, посыпана хвоей растущих здесь сосен и завалена валунами. Кто знает, частью чего они раньше были? Время не оставило никаких пометок, кроме нагретых солнцем камней. Справа же от открытого поля возвышалась гора, пиком уходящая в небо — последний рог скалы, послужившей основой для крепости. В склоне горы виднелись грубо вырубленные из камня ступени, ведущие на самый верх, где, прищурив от солнца глаза, можно было различить какое-то строение. Тогда, сотни веков назад, сияло такое же солнце...
...и кровь заливала устланную хвоей площадку. Железный запах перебивал пряный аромат смолы, и повсюду вместо валунов лежали исковерканные тела людей. Варвары наконец-то отбросили защитников от стен в глубь крепости, раскрыли обитые железом ворота, и их всадники лавиной хлынули внутрь. Разве могли храбрые, но выросшие в городе воины выстоять перед силой и жестокостью кочевников, за несколько минут обращающих города в пепелища? Пахло гарью, в воздухе непрерывным воем стоял треск огня и крики женщин. Цивилизация рушилась под когтями невежества, крепость пала...
...— Ну что? — спросил Энкиду, поправляя сбитые ветром волосы. — Грандиозно, правда?
Они с Гильгамешем стояли на самой верхней площадке горы. Весь невысокий город, длинной чертой протянувшийся перед крепостью, был виден как на ладони: крошечные крыши домов, продолговатые здания университетов, автомагистрали, острые пучки пальм. С такой высоты он даже казался нарядным и симпатичным. Море застыло единым голубым полотном, и многочисленные яхты и кораблики напоминали расчерченное чьей-то огромной рукой поле для морского боя.
— Здорово, — кивнул Гильгамеш, — Но если бы я жил в те времена, я построил бы ещё лучше.
— Мне всё казалось, что я видел картины прошлого, словно древние камни перенесли меня во времена своей юности.
— Мне тоже. Но крепость спит. Её время прошло, и она трескается под слоем пыли, видя сны о былых временах. Возможно, мы подглядели один из них, — полушутливо, полусерьёзно ответил Гильгамеш, продолжая смотреть вдаль.
Краем глаза он видел маячившую у стены Артурию. Суровая, словно некогда защищавшие эту гору воины, девушка живописно смотрелась в древнем антураже. Как бы хотелось всегда иметь перед собой её гордый профиль! 'А впрочем, это вполне возможно', — подумал Гильгамеш. Вытащив из сумки фотоаппарат, парень выждал, пока девушка залюбуется панорамой, и щелкнул затвором. Когда-нибудь бесстрашная дева окажется в его объятьях, как это фотография в его руках.
Вернуться в оглавление
Глава 18 — Магия
У каждого, наверное, случался такой день, когда вдруг просыпаешься рано утром, непонятно почему и зачем, но полный таким количеством энергии и сил, что спать более уже решительно невозможно.
Первое, что осознала Артурия, вынырнув из легкого и беспечного сна — это умиротворенную тишину, окутывающую отель, какая бывает лишь в дорассветные часы. Девушка лениво потянулась, чтобы ощутить свои расслабившиеся за ночь мышцы, и, обхватив руками подушку, перевернулась на другой бок. Но сладкое забытьё не возвращалось. Тогда, поборовшись ещё немного со своим организмом в тщетной попытке заставить его заснуть, она приподнялась на кровати и взяла с тумбочки телефон: время ещё только подходило к пяти утра. Тем не менее, несмотря на столь ранний час, о сне не могло быть и речи. Артурия чувствовала, что, оторвав голову от подушки, она тем самым окончательно прервала свои хрупкие связи с царством грез, и, более того, уже совершенно не имела потребности туда возвращаться. Надо было вставать.
Быстро накидывая на себя футболку и споласкивая холодной водой лицо, девушка размышляла, чем ей занять освободившееся время. Сидеть сейчас за учебниками она не видела смысла: на отдыхе это занятие отводилось на вечер, когда хотелось заняться чем-то спокойным; сегодня же, в день отъезда, книги тем более следовало приберечь для долгого перелета. Чемодан был собран ещё с вечера, благо, вещей-то было совсем немного. А поэтому, за неимением других идей, Артурия тихо выскользнула из номера и отправилась к морю.
Солнце ещё не взошло, но серое небо в преддверии приближающегося рассвета уже приобрело молочный оттенок. Было тихо, свежо, дул тёплый бриз. Где-то в вышине слышалась звонкая перекличка первых проснувшихся ласточек. Их тонкие крики разносились далеко над берегом, служа первым сигналом к пробуждению, и вслед за ними уже раздавались шорохи в деревьях и кустах. Прозрачный морской воздух пропитывался ароматами раскрывающихся цветов и сладким запахом сосновой смолы. Всё было таким чистым, ясным, что Артурия тоже чувствовала себя чище и светлее, словно бы душа её рождалась заново вместе с новым днем. Она шла, любуясь на тонко очерченные листья мирта и синеву ирисов на клумбах, и внутри неё поднималось светлое, пружинящее чувство, от которого ей было так легко и весело идти, что, казалось, раскинь она руки — и полетит, словно птица. Было что-то волнительно-радостное в созерцании того, как пробуждается природа, и в ощущении себя единым целым с ней.
Так, не замечая времени, Артурия спустилась к морю. Однако когда она вышла на травянистый пляж, обнаружилось, что там уже кто-то есть. Большую часть газона занимали раскидистые пальмы, но они не были единственными его обитателями. В отдалении, у края поляны, поднималась на шершавом изгибающемся стволе древняя олива. Кора её потрескалась, а ствол разделяло глубокое дупло. Дерево больше не давало плодов, и сочные оливы не чернели в его листве. Но всё же, олива жила вот уже как двести двадцать пять лет, согласно прибитой к ней табличке, и её серебристо-зелёная крона по-прежнему радовала глаз. На одной из её раскидистых ветвей сидел, поджав ноги, Энкиду. С изумительно длинными и плотными волосами, сливавшимися цветом с пастельно-зеленой листвой дерева, он напоминал издалека сказочного обитателя морских глубин.
Удивлённая, что кто-то ещё, кроме неё, поднялся в такую рань (не может же у всех разом случиться бессонница, верно?), Артурия направилась к юноше. Подходя ближе, она различила флегматичное выражение лица и устремлённый в сторону холмов задумчивый взгляд. Девушка была уже достаточно близко, чтобы её можно было заметить, даже находясь в глубоких раздумьях, и поэтому ожидала, что Энкиду поспешно спрыгнет с дерева и улыбнется в своей обходительной манере. Однако этого не произошло. Едва взглянув на девушку, он лишь безразлично произнёс:
— Доброе утро, — даже если он и не старался выглядеть галантным, привычка быть вежливым давала о себе знать.
— Доброе, — рассматривая юношу, ответила Артурия.
Она не в первый раз замечала, что между настоящим характером Энкиду и тем, как он ведёт себя на людях, есть большая разница. Драка Гильгамеша и Энкиду в спортивном зале с лицеистами, поединки в фехтовании, визит к Артурии двух друзей, когда она заболела — осколки 'другого' Энкиду порой просвечивали сквозь его повседневную маску. Но это были мельчайшие детали, порой почти незаметные стороннему наблюдателю: сиюминутное выражение лица, мимолетное движение. Теперь же Энкиду ясно давал понять, что это его настоящий характер во всей его полноте.
— Почему ты ведешь себя со мной иначе, чем с остальными? — спросила после заминки Артурия.
— Потому что Гил признал тебя, — всё так же спокойно и не глядя на неё, отвечал Энкиду. — Но имей в виду, что даже если мой брат к тебе и благосклонен, то я ещё не до конца тебя принял.
— И ты про то же, — проворчала Артурия. — Я же сказала, что не собираюсь быть его девушкой.
— Зато Гил так сказал.
— Я вообще порой не понимаю, о чём он думает, — вздохнув, пожаловалась девушка.
— Вот именно. Как ты можешь о нём судить, если ничего не понимаешь? Да у тебя нет никакого права быть рядом с ним, — вдруг надменно, очень напоминая своего друга, фыркнул Энкиду.
Поначалу Артурия аж опешила от такого ответа. Во-первых, она и представить себе не могла, чтобы юноша умел разговаривать в таком раздраженном тоне. По Лицею ходила легенда, что он ещё не злился ни разу в жизни. А во-вторых, интересная получается картина: ей, значит, внимание Гильгамеша и даром не нужно, а её ещё и виноватой делают? И ведь Энкиду, если задуматься, ведёт себя так по отношению к ней не в первый раз: вспомнить хотя бы подготовку к празднику, когда он задел её в коридоре и не извинился. Или тот странный взгляд, когда Гильгамеш дразнил её пончиками. Он что, ревнует? Промелькнувшая наобум мысль вдруг показалась не такой уж и неправдоподобной. В самом деле, будь предположение Артурии правдой, это объяснило бы все те странные случаи, когда поведению Энкиду невозможно было найти причины. Артурия с изумлением глядела на юношу, во всей фигуре которого читалась неприязнь к ней, если даже не враждебность. Однако не успела она что-либо спросить, чтобы проверить верность своей догадки, как знакомый голос за её спиной довольно произнес:
— Утро, Артурия.
Гильгамеш шел своей размеренной, исполненной достоинства походкой, однако девушка не могла не отметить в его движениях несвойственную им обычно непринужденность. В руках у парня был алый мешочек из плотной ткани.
— Все двадцать, — показал он его другу, который тем временем легко и тихо, словно кошка, спрыгнул на землю.
— Тогда можно идти, — кивнул Энкиду, демонстрируя в ответ миниатюрную ветку оливы. Судя по зеленеющей древесине, сорвана она была совсем недавно.
— Вы куда-то собрались? — полюбопытствовала наблюдавшая за ними Артурия.
— Ты не соизволила ответить на мое приветствие, а сама требуешь ответа. Но можешь радоваться: сегодня я в самом хорошем... Впрочем, неважно, — оборвал сам себя Гильгамеш, видя, как Энкиду демонстративно закатывает глаза при этой пафосной фразе. — Помнишь миф, который нам рассказывали в автобусе в первый день нашего приезда? — Получив утвердительный кивок, он развязал мешочек и продемонстрировал горсть каких-то белых и острых камешков. — Вот двадцать акульих зубов. Вот ветка оливы. А теперь вспомни, какая вчера на небе была луна, и куда мы собрались, станет очевидно.
