Князь Барбашин 4

Заполья, разбитый Фердинандом, не мог противится воли польского короля, на землях которого он укрывался, так что вынужден был заключить тайный трактат о взаимной преемственности с Ягеллонами о наследовании престола в случае смерти короля им самим или его наследниками. Договор поклялись хранить в тайне, чтобы не прогневать султана. Могущественным венгерским магнатам, которых действия Вены по централизации государства раздражали до колик, король-младенец тоже понравился больше, чем Фердинанд, да и сам Заполья тоже.

В результате вместе с османской армией, идущей на Вену, в земли Габсбургов вторглись отряды Януша Запольяи под стягом претендента на корону святого Иштвана — Войцеха-Альбрехта Ягеллона. И когда Андрей узнал об этом — он готов был расцеловать польского короля, ведь теперь стоимость восточного союзника для Карла с Фердинандом возрастала в разы!

И верно, когда подобные вести дошли до слуха императора, Карл пришёл в ярость. Занятый войной с Францией он не мог выделить Фердинанду достаточных сил, тем более тут ещё и немцы вздумали резаться друг с другом, что явно не способствовало созданию прочной обороны от османского султана, чья армии медленно, но верно шагала в сторону Вены, зазимовать в которой Сулейман во всеуслышание пообещался ещё весной. И вот тут, словно прошлых бед было мало, в борьбу за власть вступили венгерский магнат и польский король.

Вести из Европы шли одна хуже другой. Запольяи вместе с османами уже отбил у брата несколько крепостей, в том числе и ранее захваченную Буду, вырезав или продав в рабство при этом весь гарнизон города. Не пощадили и тех венгерских магнатов, что перешли на сторону Габсбургов и были захвачены в плен. Причём формально Януш тут был ни при чём, так как магнатские головы рубили днепровские казаки, пошедшие с трансильванским воеводой ради славы и хабара. И их даже вроде бы наказали за это, но так ли это, шпионы императора и эрцгерцога пока что дознаться не смогли.

Зато узнали, что в захваченной Буде Запольяи в противовес габсбургскому Совету регентства учредил свой собственный Совет, который единогласно низложил Стефана VII Батори графа Темешварского с должности палатина Венгрии, возложив эту почётную обязанность на самого Януша. А его сторонника — Стефана VIII Батори — провозгласил воеводой Трансильвании. Да, этого не было в иной истории, но ведь мир менялся, и магнат, уступив корону польскому принцу, захотел взамен получить для себя не менее видную должность в королевстве. И палатин Венгрии подходил для этого как ничто иное: ведь он был полноправным представителем короля и мог от его имени вершить суд, командовать королевской армией и председательствовать на сейме вместо короля, когда тот по какой-либо причине отсутствовал в стране. Да, назначался палатин королём, но с одобрения магнатов, однако нынче у Венгрии было два короля и два сейма, так что Януш сумел подговорить своих сторонников одобрить подобную рокировку, и это избрание ещё больше разорвало пропасть между теми, кто присягнул на верность Габсбургам и тем, кто стоял за Запольяи и польского принца. И, разумеется, первые не признавали никаких прав вторых и продолжали чествовать графа Темешварского палатином, а вторые уже прямо называли того узурпатором и грозились покарать при случае.

Ну а пока сам Запольяи во главе шеститысячного войска наступал вместе с армией султана, с севера в Венгрию вторглись войска главного претендента на венгерскую корону — принца Войцеха-Альбрехта. Быстрым маршем, сбивая лёгкие заслоны сторонников эрцгерцога, они двигались коротким путём от Кракова на Банска-Быстрицу, высылая далеко вперёд и вокруг летучие отряды днепровских казаков. Да, Сигизмунд, остро нуждавшийся в войсках для подкрепления претензий сына, нанял их очень выгодно — за своё королевское прощение. В результате король получил армию, не стоящую ему ни гроша. А казакам, неплохо прибарахлившимся за счёт осман, после похода было обещано полное прощение и внесение в реестровые списки, что вновь делало их полноправными шляхтичами со всеми их правами и привилегиями. И потому осевшие по днепровским берегам русинские парни воевали не за страх, а за совесть. Их манёвренные отряды появлялись то тут, то там, вели разведку и грабили окрестности. Особо же досталось рудникам, с которых казаки выгребли не только медь и серебро, но и самих шахтёров, продав их следовавшим за войском еврейским купцам.

Когда известие вторжении Войцеха-Альбрехта достигли Запольяи, тот немедленно бросился к султану с просьбой хотя бы на время покинуть венценосную армию. Сулейман, как раз вернувшийся с двухдневной охоты, на которую он уехал после известия о мире между Карлом и Франциском, немного подумав, дал своё добро, но с условием, что железная корона Венгрии, привезённая Петером Перени, останется в его обозе. Разумеется, понявший всю подоплёку вопроса Запольяи с этим согласился и немедленно повёл свои отряды в сторону Банска-Быстрицы, где в скором времени и соединился с армией Войцеха, которая плотно обложила город, пользуясь тем, что все силы Фердинанда были брошены против осман. Запольяи, как палатин Венгрии, милостиво предложил горожанам открыть ворота, но к сожалению, в городе взяли верх сторонники эрцгерцога, и они послали новоявленного палатина туда, куда Макар телят не гонял. Однако Януш всё же попытался ещё раз решить дело миром, добавив, что в случае добровольной сдачи, он не будет мстить тем, кто предал его в битве при Сине, перейдя на сторону Габсбургов и отпустит всех благородных защитников с почётом. Но и это не привело к сдаче города, и тогда Януш приказал изготовить виселицы, на которых пообещал повесить всех предателей, не смотря на их благородное происхождение. Но в ответ получил лишь новую порцию насмешек. Горожане верили в себя и прочность городских укреплений. И тогда Запольяи перешёл к действию.

Город, подвергаемый яростной бомбардировке привезённых из Польши больших осадных пушек, продержался целых три недели, однако без посторонней помощи отбиться так и не сумел и потому до дна испил горькую чашу гнева Запольяи. Дома горожан подверглись грабежу и разорению, а женщины насилию, после чего их ждал рабский рынок, как и тех мужчин, кто не погиб при осаде и штурме. Ну а дворян, как и было обещано, просто повесили на заранее приготовленных виселицах, предварительно раздев до исподнего. Новоявленный палатин умел держать слово. Лишь австрийцы, по оказии оказавшиеся в Банска-Быстрице, были оставлены в живых м перешли в разряд благородных пленных. Ведь, по словам палатина, они не могли предать его, так как служили не ему, а своему господину.

Ну а после того, как воины вдоволь натешились в отданным на разграбление городе, венгерская армия повернула на Тренчин, семейное гнездо рода Запольяи и важный оборонительный пункт на Ваге, всего год назад захваченный Фердинандом. Война за венгерское наследство, благодаря вмешательству польского короля, всё больше и больше отходила от той исторической линии, что была известна лишь князю Андрею.

Но зато в результате всех этих изменений русское посольство, как и предполагал попаданец, вновь было обласкано потоками внимания как самого императора, так и его помощников. Фердинанд, готовясь к осаде, закономерно боялся, что пока он будет занят османами, его успеют лишить не только венгерской, но и чешской короны, и бомбардировал Карла письмами с мольбой о помощи. А Карл, испытывающий не меньшие трудности, решил переложить эту проблему на союзников, предложив нанести зарвавшемуся Ягеллону удар в спину. И Андрей уверенно обещал императору подобную помощь. Потому что это уже было обговорено в Москве, а император, не знавший подобных тонкостей, любезно закрыл давно набивший всем оскомину ливонский вопрос, бывший главным камнем преткновения в имперско-русских переговорах.

При этом, если в Толедо и Вене, занятые проблемами в Италии и на Балканах, не особо интересовались делами на восточной границе, то в Кракове и Вильно прекрасно понимали, к чему ведёт резкое усиление дипломатических контактов между Русью, Крымом и Молдавией, но повлиять на ситуацию не могли. Москва, конечно, подписанный договор соблюдала, но первые тревожные звоночки уже пошли. На последних переговорах, зондирующих возможность продления перемирия, дьяки внезапно напомнили, что не всех ещё оршанских вязней вернули на родину. Да, самых знатных обменяли ещё в год заключения временного мира, но ведь кроме княжат и бояр в лапы литвинов попали сотни простых дворян, возврата которых Москва добивалась с 1522 года, но так и не преуспела в этом. А любую попытку напомнить, что после Ведроши сотни литовских витязей так же не были возвращены назад, не смотря на подписанное соглашение, воспринимали как личное оскорбление и повод для новой войны. И поскольку срок заключённого перемирия уже подходил к концу, то обе стороны хорошо понимали, что скоро станут свободными от всех взятых обязательств. Вот только возможности двух государств давно уже не были равнозначными. Так что литвины в будущее смотрели не так радужно, как противостоящие им русичи.

Потому так и спешил Сигизмунд в Венгрии, что понимал, какие тучи сгущаются у него на востоке. А поскольку своих денег у него, как всегда, ни на что не хватало, то все свои надежды он связывал с женой, умевшей добывать деньги буквально из воздуха, и с Францией, союз с которой не был оборван, как в иной истории. И именно по этой причине польская королева совершила вояж, которого не было в истории князя Андрея. В начале лета 1529 года Бона Сфорца-Ягеллон с небольшой свитой прибыла во Францию, где по воле случая не только разрешила несколько важных для Польши вопросов, но и вписала своё имя в мирный договор между Францией и Империей.

Да, вообще-то она ехала договариваться о помолвке дофина Франциска и принцессы Изабеллы, но так получилось, что добиваться ей пришлось не только этого. Дело в том, что русневский староста Ходыкин перед самым отъездом сообщил ей неприятную новость, что в испанском королевстве пошли разговоры о правах на герцогства Бари у рода Сфорца. Мол, последний Трастамар уже был неправомочен издавать указы, когда даровал кусок королевства миланскому герцогу. А значит пришла пора пересмотреть старые грамоты. И Бона поверила ему, ведь Карл Пятый с самого начала не признавал её прав на Бари и Россано, а в нынешних политических условиях вполне мог перейти от слов к делу. При этом потерять итальянское наследство, дающее неплохой доход, польская королева была не готова.

А потому, прибыв во Францию, она первым делом навела справки и узнала, что сведения, добытые Ходыкиным, оказались верными. В Испании и вправду кто-то запустил подобные слухи, которые очень быстро достигли ушей короля и Карл, как и следовало ожидать, тут же возбудился. По его приказу клерки перерыли весь архив, и нашли нужные документы. Правда, сделать однозначные выводы по ним было трудно, но, как известно, при яростном желании коронованных особ доказать можно многое.

Луиза, которая уже видела в польской королеве тёщу для внука, а так же разглядевшая возможность щёлкнуть молодого императора по носу, тут же решила помочь будущей родственнице, да и Маргарита не была настроена столь воинственно против Боны, как её племянник Карл. Обе женщины принялись в письмах просить императора проявить великодушие к миланской герцогине и не доводить дело до судебных разбирательств, ибо это не будет красить его как рыцаря и мужчину. Карл, конечно, был политиком, но при этом не просто так остался в памяти как последний рыцарь Европы. Получив внушительный денежный взнос на борьбу с османской агрессией, он согласился оставить Бари владением польской королевы, но титул герцога Бари обещал признать только за её наследником мужского пола. Причём наследником, не носящим никаких других корон. В противном случае, после смерти Боны герцогство уйдёт под руку неаполитанского короля.

Намёк был более чем прозрачен. Если Бона не родит ещё одного мальчика, то герцогства её потомкам не видать. Ну, или младенец Войцех должен перестать претендовать на венгерскую и чешские короны. Но даже такое половинчатое решение было больше, чем ничего. Зато дамский мир на троих из-за подобного вмешательства невольно превратился в дамский мир на четверых. А император мог торжествовать. За какой-то месяц он окончил сразу две вражды: одну с понтификом, заключив Барселонский мир, и другую с Франциском, заключив Камбрейский договор. Теперь папа был готов венчать его императорской короной, а француз, хоть и вынужденно, но отступился от Италии. И только продолжавшееся наступление осман омрачало настроение юного императора.

А вот его брату Фердинанду приходилось куда хуже. Враги напирали, а достаточных сил, чтобы противостоять им у него не имелось. Империя, сшитая из лоскутов, трещала по швам, раздираемая религиозной враждой и эрцгерцогу пришлось наступить ногой на горло собственным амбициям, чтобы начать договариваться с противной стороной и Лютером. Тем самым Лютером, которого он с куда большей охотой увидел бы на костре инквизиции.

Впрочем, простой монах, ставший вдруг признанным лидером католической оппозиции и широких масс, был открыт к сотрудничеству, но при условии, что эрцгерцог выполнит несколько его просьб, одной из которых было полное прощение Филиппа Гессенского, того, кто и начал всю эту кровавую вакханалию.

Услыхав это предложение, Фердинанд поймал себя на мысли, что если б не вторжение осман, то он с куда большим удовольствием продолжил бы начатое ландгафом дело. Ведь за последний год католики, не смотря на ряд чувствительных поражений, приобрели всё же куда больше, чем потеряли. И теперь не только в Ольденбурге начинал действовать сформулированный самими же протестантами закон: "Чья власть того и вера". Так что, похоже, правы были те из его советников, кто предлагал не вести с лютеранами пустопорожних бесед, а устроить против них крестовый поход. Ведь сколько было уже подобных еретиков, пытавшихся раскачать столп истинной веры? Много! Но крестоносное воинство, ведомое богом, всегда восстанавливало статус-кво. Катары, гуситы, где они теперь? Остались строками в монашеских летописях. Так что ежели господь поможет удержать Вену, то к этому вопросу он ещё обязательно вернётся. Но сейчас все мысли эрцгерцога были направленны на отражение османской агрессии. И если ради этого нужно простить (хотя бы временно) еретика, то он пойдёт на подобный шаг и отпишет дражайшему брату, чтобы тот снял с ландграфа имперскую опалу.

Карл, прекрасно понимая, что творится во владениях, отданных под управление брату, внял его просьбе и объявил, что с Филиппа снимутся все обвинения, если он прекратит боевые действия и вернёт все захваченные земли их прежним владельцам. Мартин Лютер, которому религиозная война в Империи тоже была так же нужна, как собаке пятая нога, немедленно присоединился к призыву императора и воззвал всех сторонников нового учения не лить родственную кровь, а наоборот, объединится в борьбе с главным врагом христианской веры. И, разумеется, не остался в стороне и курфюрст Иоганн Саксонский, давно горящий искренним желанием замирить друга Филиппа и императора.