Цветок, невольный слушатель воина, словно вобрал в себя темноту, в которой имел несчастье оказаться вместе с незадачливым молодым человеком, и отказывался давать ответы на любые вопросы. Если бы он хотел подать хоть какой-то знак, то тогда края его лепестков заискрились бы нежно-фиолетовым светом.
От страха и внезапности сложившейся ситуации Вилвир не заметил даже, что в такой темноте он может хотя бы различать своего друга по несчастью в лице цветка и уже привычный глазу серовато-белый туман. Наконец-то здравый рассудок взял верх, и Вилвир озадачился поиском источника хоть какого-то света, который позволял ему рассмотреть такие скудные детали. Посмотрев еще раз на сгустившийся плотным кольцом туман, он медленно поднял голову вверх и с удивлением и искренней любовью посмотрел на пробивавшиеся сквозь тяжелые тучи звездочки. Они, словно маленькие посланники света, усеивали небо, некоторые слабым светом пробивались сквозь медленно рассеивающиеся тучи, некоторые настолько ярко, насколько могли, светили одинокому путнику. Само же небо нависло зловещим куполом, и казалось, что только невидимые своды сдерживают его от моментального падения.
Вилвир решил действовать, но по-прежнему боялся сделать шаг, потому просто протянул руку и поводил ей в разные стороны, надеясь, что хоть что-то попадется под руку. Но ничего не попалось. Однако туман, словно недовольный тем, что его потревожили начал медленно рассеиваться, открывая перед Вилвиром мощеную камнем дорогу. Цветок так и не начал подавать каких-либо признаков жизни, хотя путь — вот же он — предстал перед уже отчаявшимся воином во всей своей красе.
Сделав один неуверенный шаг, Вилвир удостоверился, что полет в неизвестность ему не грозит, потому уже через несколько секунд его шаги стали более уверенными. Спрятав цветок в походной сумке, он с радостью наблюдал, как туман рассеивается на его пути. Звезды все так же печально глядели своими заостренными сияющими глазками на движущуюся фигуру внизу. Внезапно фигура споткнулась, не отпечатавшись всем телом на давно забытой и пыльной дороге только потому, что успела выставить руки вперед. Отряхнувшись, Вилвир с удивлением и опаской посмотрел на огромные узкие ступеньки, повернулся назад и с удовольствием отметил, что такой ненавистный ему туман остался плотной стеной позади, тем не менее, все еще стелясь у его ног. Вилвир снова повернулся лицом к ступенькам и с изумлением уставился на огромные ворота, украшенные довольно резких форм орнаментом. Вглядевшись лучше в неизменный элемент данного мира — темноту — Вилвир смог разглядеть время от времени шевелящуюся сидящую фигуру. Было сложно рассмотреть, что этот человек там делал, и был ли это вообще человек, но другого пути не было, и пришлось попытаться обратить на себя внимание единственного живого существа за пределами не к месту оказавшейся преграды. Попытавшись подергать ворота и убедившись, что они заперты, Вилвир как можно вежливее обратился к еле шевелящемуся очертанию:
— Уважаемый! — в подтверждение своих намерений попасть на пока запретную территорию Вилвир подергал ворота более настойчиво. — Можно к вам обратиться? Эй! Возможно ли, что вы уделите мне минуточку вашего драгоценного внимания?
Очертание даже не шелохнулось, что заставило Вилвира стукнуть по негостеприимным холодным железякам. Именно в этот момент силуэт резко повернулся в его сторону, осветившись грозно вспыхнувшими фонарями, установленными на самых вершинах ограды. И в тот же момент где-то в скрытой глубине неба прокатился глухой рокот, пронзая ядовитой стрелой враз потускневшие небесные огоньки и без того тяжелый воздух. Пробравший Вилвира холод и неуверенность в правильности последнего поступка заставили его буквально отпрыгнуть от ворот. Только сейчас он заметил, насколько высокой была ограда, уходя заостренными пиками в саму черноту неба. Недавно вспыхнувшие фонари сияли сейчас ровным светом, неуверенно уточняя до сих пор невидимые или размытые детали и очертания новой местности.
Происходящее не было бы таким загадочным и устрашающим, если бы злосчастные ворота не начали медленно рассекать темноту, пропуская странника в свою обитель и выпуская наружу, словно стражника, хитрый и уверенный в своих силах ветер. В одно мгновение он волной накинулся на туман, со страшным ревом спускаясь вниз, словно, в отличие от пришедшего гостя, он как раз все это время мечтал вырваться из вынужденного заточения. Туман не посмел противостоять более сильному сопернику, и природа продолжила борьбу сама с собой. Все дальше и дальше вынуждая туман отступать, лихие порывы свежего ветра упоенно разрывали его в клочья.
Постепенно Вилвиру открывалось безлюдное мертвое пространство, пропитанное темнотой, словно небо еще давно растеклось черной краской, поглощая все живое на своем пути и не оставляя надежды на возрождение. Звезды, также как и воин, замерли, безмолвно взирая на распростертые поля, таинственно искрящиеся в их бледном холодном свете. Вдали гордо стояли деревья-великаны, образуя не столько лес, сколько неприступную преграду. Словно беспристрастный судья, из-за очередного налитого свинцом облака показалась луна, по-королевски печально и нежно проливающая мягкий молочный свет на свои владения. Ставшее более ясным, узкое очертание речки искривленной дугой разделяло неживое поле и мученически взирающий на черную искрящуюся ниточку лес.
Вилвир поистине восхитился величием открывшегося вида и в то же время растерялся от невозможности дать достойный отпор могущественной силе, управляющей данным миром.
В тот же момент тихий, безразличный ко всему голос бывшего неясного очертания заставил его обернуться:
— Кто ты и что тебе здесь надо?
Вилвир пригляделся к сидящей у мольберта фигуре. К счастью, это был человек, ничем не отличающийся от окружающей темноты, то есть такой же безликий, как и все вокруг, хотя он прежде посмотрел на Вилвира пустыми глазами, полными скорби и тайных внутренних страданий, но когда ворота начали открываться, вернулся к своему безмолвному тягостному действию.
— Кто ты? — не поворачиваясь, спросил он снова. — Тебя не должно здесь быть.
Вилвир злорадно усмехнулся:
— Не могу не согласиться. Сам не испытываю ни малейшей радости от пребывания в этом заунывном рассаднике мертвых душ.
Удивительно, но юноша, как выяснилось теперь при мрачно и снисходительно горящем свете, даже усмехнулся, резонно заметив:
— Вот-вот. Что же ты здесь делаешь, живой и пышущий здоровьем?
— А я все-таки еще числюсь в списке живых в своем грешном преступном мире? — хмыкнул Вилвир, подходя к молодому юноше уже без особой опаски.
— Наверное, — неуверенно дернул плечами тот. — Этот мир ничем не уступает твоему, грешному и преступному. Здесь только расплачиваются за последствия. К тому же, я всего лишь художник, тщетно пытающийся закончить эту картину.
Вилвир с любопытством провел глазами по болезненно чахнувшим как в жизни, так и на картине кустам с неким подобием цветов, затерявшихся в колючем мраке здешней действительности.
— Черновато как-то, — неуверенно охарактеризовал он представший перед ним шедевр темного искусства.
Художник вполне справедливо и серьезно заметил:
— Как ты уже мог заметить, здесь нет красок. Здесь только темнота, которая разбавляется тусклым светом.
— А как же ты до этого творил в темноте, если свет появился только тогда, когда вежливо стучаться не было сил?
Художник скептически посмотрел на картину, печально вздохнул и неохотно протянул:
— Это он для тебя появился. Ты все больше и больше погружаешься в этот мир, а это плохо... Ты становишься частью этого мира, хотя и не должен. Ты начинаешь его принимать, хочешь принять его. Так нельзя. Ты должен бороться и пытаться вернуться обратно.
Вилвир сразу почувствовал всю угнетенность обстановки, неуверенно осмотревшись по сторонам, будто искал поддержки у неведомой силы. Так и не найдя ее, дрожащим голосом спросил у художника, макающего кисть в черную пустоту баночки:
— Нет, конечно. Но я как раз этим и занимаюсь — ищу выход. Я оказался здесь в сгущающемся тумане, и мне стоило пару тысяч нервных клеток и загубленного цветка света, чтобы сменить удручающую дислокацию на... не менее удручающую...
— Не действует здесь твой цветок света... Уходи отсюда, ищи путь за пределами этого места. Здесь темнота поглотит тебя, сначала твое чувство реальности, а потом и твой рассудок, мысли...
Вилвира с ног до головы обдало холодом, отголоски которого можно было найти во всем: и в одинокой луне, и по-прежнему падающем небе-куполе, и в скалящейся ограде, и даже в скрюченных ветках кустов роз, чьи очертания в тусклом свете напоминали извивающиеся в муках человеческие силуэты.
— Почему же открытое пространство переходит так резко в некую огражденную территорию? И почему здесь нет тумана?
Художник наконец-то с тоской отложил кисть в сторону, убрав депрессивную картину подальше.
— Рано или поздно что-то или кто-то встает на нашем пути и заставляет делать выбор. Сюда вы точно попали обманом. Что-то или кто-то хочет, чтобы вы остались здесь навсегда, мучились и страдали.
— Отослав меня сюда, сложно заставить меня мучиться больше, чем я мучаюсь в своем мире.
— Это вам так кажется, — уголки губ художника растянулись в сочувствующей улыбке, словно он сам когда-то попался на такую удочку. — Когда от тебя отворачиваются те, за чью протянутую руку ты пытаешься ухватиться, темнота в любом случае окутывает тебя. И из этой ловушки ты сам уже не выберешься никогда.
— Ты хочешь сказать, что сам я отсюда никогда не выйду? — слова художника не вдохновили Вилвира слепо верить в чудо, которое ниспадет на него в виде полукруга услужливо протянутых рук в ответ на его зов о помощи. — Нет у меня тех, кто протянул бы мне хотя бы палец, чтобы я ухватился за него...
— Ты уверен? — скептически посмотрела творческая личность на еще больше омрачающего окружающий пейзаж пессимистически настроенного воина.
— У меня есть только постоянно путающийся под ногами напарник, который сейчас, наверняка, любит весь мир, в котором не осталось места для меня.
— Так ли уж хорошо ты его знаешь? — загадочно сузил глаза собеседник, внезапно обратив свой грустный лик в сторону недавно позировавшего ему куста роз, который, вероятно, являлся вечной музой несостоявшегося в прошлой жизни художника.
Вилвир посмотрел мельком в ту же сторону, собираясь перевести взгляд на таинственного юношу, когда заметил сидящую возле самой пышной ветки роз девушку. Она была трогательно беззащитна. Умиротворенно и одновременно с глубокой печалью и болью она глядела на пышный черный бутон, нежно сжатый в маленьких ручках. Она время от времени прикасалась к нему щекой, нашептывая что-то сквозь слезы, струящиеся и серебрящиеся в казавшемся сейчас кристальном свете сопереживающих луны и звезд. Все еще прижимая бутон одной рукой к щеке, она безвольно опустила на колени другую, на которой остались еще свежие раны от шипов.
— Они никогда не заживают, — подал голос художник, беспомощно глядя на терзающееся беспомощное создание. — И так каждый день. Она все чаще и чаще приходит сюда и часами рассказывает этой розе свою историю. Когда-то, когда она еще могла разделять "до и после", она рассказала, как ее потерял ее воздыхатель. Сначала она металась, а потом это тоскливое потерянное во времени и пространстве место полностью поглотило ее. Сейчас она бродит по всему поместью с одной навязчивой мыслью, что он придет за ней. Она живет только в своих воспоминаниях, которые, словно петля, затягиваются вокруг ее шеи, заставляя ее задыхаться, отдаваясь в каждом вздохе взмахами кинжалов.
Девушка с еще большим рвением продолжала лобызать розу, обливаясь слезами. Резко подавшись вперед, она зацепила тонкие кривоватые, словно тянущие в мольбе руки, ветки соседних кустов роз, и с ее плеч упал темный плащ, распластавшись рядом оторванным черным крылом. В тот же миг она стала наиболее ярким пятном на фоне всего представшего перед глазами Вилвира пейзажа. Ее грязно-белое платье впитывало весь существующий свет и, как бы парадоксально это не звучало, излучало какой-то необъяснимый божественный свет, омывающий сердце спокойной волной, очищающий мысли от стремящегося поглотить все живое мрака, щедро обволакивающий душу согревающим теплом. Вилвир заворожено смотрел на девушку, застывшую каменным изваянием на фоне грустных поникших цветов, свесивших тяжелые головки с уставших веток.
Через несколько секунд с Вилвира словно спало оцепенение, и он осмотрелся вокруг. Сейчас он находился в маленьком саду, многочисленные извивающиеся дорожки которого вели к внушительному поместью слева и небольшой, но высокой церквушке справа.
Невольно Вилвир сделал шаг в сторону последней, обдумывая, где он мог бы искать выход. Интересно, что там делает Дарвик, пытается он его вообще искать или, даже не отчаявшись, поехал дальше. Вилвир боязливо посмотрел на обитель скорби и раскаяния, величественно и грозно возвышающуюся над очередным грешником. Казалось, даже луна начала сиять сильнее, пульсируя и выливая все больше света на умиротворяющую тишину, навечно поселившуюся здесь. Облака заметно поредели, тонким шлейфом растягиваясь по небу и охотнее пропуская уже заметно молочно-голубоватый свет. Наступила именно та мертвая тишина, которая, утомленная ожиданием, вот-вот издаст отчаянный крик.
Вилвир поскорее вошел внутрь, где его сразу обдало зловещим холодом, но так же быстро отпустило, уступив место опустошенности и невольной печали. Воин устало посмотрел на ряд покосившихся ободранных скамеек, голые стены с изредка торчащими из них ржавыми подсвечниками, тускло переливающиеся на слабом свету запыленные мозаики и полный надежды облик божьей матери, угадывающийся в скульптуре у стены напротив. Она единственная в этом месте пыталась из последних сил защитить каждого, кто нуждался в ее помощи. Поддавшись непреодолимой тоске, Вилвир присел на краешек скамейки, отметив про себя, что он словно соглашается с безысходностью ситуации, но внезапно пробившийся тонкой фиолетовой полосой лучик света прошел полукругом от одной стены к другой, заставив Вилвира обернуться и посмотреть вверх. Сияющая роза смотрела на него искрящимся глазом, подмигивая и ободряя. Но в некоторых местах мозаика отсутствовала, и потому роза выглядела какой-то побитой.
Вскочив и затаив дыхание, он не сводил глаз с розы, как единственного маяка надежды, когда услышал впервые за все это время отголоски музыки, где-то совсем рядом. Не поверив своим ушам, Вилвир выбежал из церкви и побежал вдоль когда-то бывшей живой изгороди, за которой съежилось грузное поместье. Сразу за первым поворотом Вилвир оказался у входа в просторный зал. Музыка стала более отчетливой и надрывной. Он вошел внутрь тихо, стараясь не беспокоить мрачное и одинокое спокойствие дома, по которому плавно разносились умирающим эхом звуки музыки. Вероятно, в более радостные времена эта комната была бальным залом. Однако единственное, что напоминало об этом факте — это огромный белый рояль, притом он был такой белизны, что некоторое время резал глаза. За роялем сидел молодой человек, немного сгорбившись, но с чувством опуская пальцы на клавиши, которые, вероятно, и составляли весь его мир.
