На тонких губах улыбка, а в глазах — злоба. Как у того, что в больнице у нас лежал. От взгляда того леденящего я дико закричала. Мать подтолкнули автоматами, и она медленно побрела, едва переставляя ноги. В деревне нас вырвали из рук мамы, а ее втолкнули в сарай, где сидела 70-летняя крестьянка. Четверо ее сыновей были в Красной армии. Согнали фашисты людей, объявили, что бандиток казнить будут. Зажгли солому, и вспыхнул сарай, будто факел.
— Так не стало у меня мамы. А вскоре умер братишка. Я осталась одна. Люди меня от смерти уберегли. Трудно даже представить, что стало бы со мной, если б не Советская власть. Училась в школе, техникуме… Десятки лет прошло, а забыть не могу. И когда поглядел на меня в тот день наш больной, будто кипятком обдало…
— Потом неловко как-то стало, — продолжает Нина Кирилловна, — советского человека вдруг с врагом сравнила. Но вспомнила, с какой ненавистью хаял он Советскую власть, хулил правительство, наши законы, и уверилась, что чужой это для нас человек. И я не одна так думаю. Поговорите с врачами, медсестрами, и они то же самое скажут…
Потом было у меня несколько бесед с работниками Транспортнинской больницы. И они почти слово в слово повторили то, что рассказала Нина Кирилловна о бывшем пациенте.
Кто же он, этот человек, вызвавший своим поведением такое презрение у простых советских людей?
Просто невежда? Демагог-краснобай, спекулирующий на наших недостатках? Или действительно… Нет, об этом даже страшно подумать! Он ходит по нашей земле, ест наш советский хлеб. Люди здороваются с ним… Я должна его разыскать.
Четко вывожу в блокноте фамилию и место работы: «Василь Стус. Рудник им. Матросова».
…Горняцкий поселок встретил меня ярким теплым солнцем. Крутые склоны сопок покрылись нежной зеленью. Лето властно вступало в свои права.
Мимо тяжело проехал автобус. Промелькнули лица шахтеров. Через несколько минут они сменят своих товарищей в забое. И пойдут на-гора вагонетки, груженные рудой. Родине нужен драгоценный металл. Чувство сопричастности с жизнью страны, с ее заботами и делами заставляет каждого из них в третьем году пятилетки работать с особым напряжением.
Меня постигла неудача — Василя Стуса в поселке не было. Ему разрешили выехать на несколько дней на «материк» проведать тяжелобольного отца.
Разыскиваю людей, с которыми Стус работает и среди которых живет. И они мне многое рассказывают.
— Василь Стус? — удивился шахтер Е. Сонников. — Так он у нас на руднике вместо клоуна. Что-нибудь да выкинет. Историю с рукавицами не слышали? Не то потерял он их, не то истрепал раньше срока. В позу встал: «Аванс буду получать только в рукавицах!» Это вместо того, чтобы к мастеру обратиться либо к бригадиру. Любую мелочь в степень возводит. Все недовольство свое высказывает.
— У меня как-то ангина случилась. Простыл. Узнал Стус об этом, забегал: «Земляк, я тебя вылечу! Есть у меня кубики бульонные. Выпьешь — куда болезнь денется». Принес он эти самые заграничные кубики из ФРГ. Подумал я: может, действительно помогут? А больше любопытство разбирало. С трудом проглотил бульон — такая дрянь. Ленинградские куда вкуснее. А с ангиной врачи помогли справиться, — рассказывает бригадир Михаил Дмитришин.
О Василе Стусе рассказывали и В. Парников, который, проживая вместе с ним в одной комнате, не вынес повседневного общения, сбежал, и Н. Карлова, и многие другие. Одни отзывались о нем с насмешкой, другие — с презрением, третьи — с возмущением.
Вот лишь некоторые выдержки из бесед:
— Фанатик. До какой степени набит враждебной идеологией, что диву даешься.
— Какие-то знакомства у него с заграницей. Посылки получает. Из ФРГ, Канады. Было бы в них что путное, а то овсянку, рис, чай, сухое молоко, супы-концентраты шлют в пакетиках. А однажды сорочку получил. Спрашиваю: кто это тебя все радует? А он: «В Англии мой сборник стихов вышел, почитатели моего таланта прислали». Ишь, какие почитатели заботливые — даже размер воротника знают…
— Идет однажды с почты. Довольный такой. Посылку тащит. Спрашиваю: «Что это тебе все шлют?» А он с гордостью такой отвечает: «Это то, за что я продаюсь!» Уж продавался бы, так подороже. А то за овсянку…
— Друзей у него на руднике нет. Живет в общежитии, а всех жильцов пьяницами называет. Мол, «кубло», а не общежитие. А «кубло» в переводе с украинского значит притон…
— Националист Стус. За «самостийную Украину» борется. Говорит, правда, что он не из тех националистов, которые после войны советских людей убивали. А я думаю так: все националисты одним миром мазаны…
— Профсоюзную карточку порвал. Месяца три проработал, потребовал путевку в профилакторий или в санаторий «Талая». Ему, конечно, отказали, так как ни на работе, ни в общественной жизни себя не проявил. Тогда встал в позу обиженного. Мол, вашим профсоюзом только пол подметать. А когда несчастный случай с ним произошел — упал по собственной вине со второго этажа да узнал, что ему, как нечлену профсоюза, за время болезни будет лишь половина зарплаты выплачена, так куда все принципы делись. Умолял восстановить в профсоюзе. Мол, погорячился, простите. Деньги оказались для него дороже убеждений. Восстановили, оплатили больничный полностью. Больше 1200 рублей получил…
— Объявил голодовку. А через два дня на работу в забой пришел с торбой, набитой всякой снедью. Шахтеры его салом угостили — облизывался: какое, мол, вкусное! А до того все объяснял, что жирное ему есть нельзя. Что-то у него с желудком. Да и эти два дня вряд ли голодал. Все смеялись над ним: галеты, мол, заграничные потихоньку жует да заграничным бульоном запивает.
— В канун Дня Победы встреча наша произошла. Я говорю: с праздником, Василий Семенович! За победу нашу и выпить не грех. А он с вызовом: «Если и выпью в этот день, то не за вашу победу, а за свои поражения». Вот гусь!
— При первой же встрече с людьми объявляет: «Я — политический ссыльный. За права человека борюсь и страдаю за свои убеждения». А какие нам еще права нужны? Разве хоть в одной капиталистической стране даны такие широкие права трудящемуся человеку, как в нашей?..
— Все о правах толкует. Мол, нет их у нас. А вот об обязанностях — ни слова. Видно, тяготят они его…
— «Ваша Конституция!» А я ему: «Не ваша Конституция, Василий Семенович, а наша! Вы ведь в нашей стране живете, всеми правами с младенчества пользуетесь». Но ему разве втолкуешь… Нет, не наш он человек, не советский…
— «Я — поэт. В европейском пенклубе состою…»
— «Я — литератор…» «Я — журналист…» «Я — учитель…» Так кто же он в действительности?
— А работник из него никудышный. Больше говорит, чем работает. Все возмущается, что труд машиниста скрепера тяжелый. А у нас туда чаще всего пенсионеров ставят. Нажимай на кнопки да следи, чтобы трос не запутался, — и вся работа. За полтора года, что Стус у нас, настоящим проходчиком можно стать. А ему все одно — выполнит бригада план или нет. Напился однажды. Оштрафовали его. Кричит: «Несправедливо наказали!»
— Бьет себя в грудь: «Пострадал за народ, за рабочих!» И смех, и грех…
Ни одного теплого или хотя бы сочувственного слова не услышала я в адрес Стуса. Не встретила никого, кто одобрительно отозвался бы о поведении «борца за справедливость», «борца за демократию», «борца за права человека».
Так передо мной во всей полноте вырисовывался образ человека, которому ненавистно все советское — люди, порядки, законы. Но об этом — в следующей статье.
А. СУПРЯГА
2. Чужой среди своих
Василь Семенович Стус появился на руднике им. Матросова полтора года назад. Отнеслись к нему, как и к каждому новому рабочему, внимательно. Выдали аванс, спецодежду. Дали возможность выбрать общежитие. Их на руднике не одно. После долгих придирчивых осмотров комнат Стус облюбовал наконец ту, которая понравилась больше.
Определили на работу. Учеником на проходке восстающих выработок. Месяца три поработал, показалось тяжело. Потребовал:
— Дайте что-нибудь полегче.
Стусу сорок лет. Как правило, в эти годы человек достигает вершин в профессиональном мастерстве, им дорожат на производстве, его ценят и уважают. Трудовой же стаж В. Стуса исчисляется одиннадцатью годами. Он «опробовал» немало профессий, но ни в одной не достиг совершенства: не хватало времени. Только два года учил он ребятишек украинскому языку, десять дней «проверял свои силы» на шахте «Октябрьская» Куйбышевской области, две недели — в строительстве, в течение семи месяцев подвизался в качестве журналиста, полтора месяца кочегарил, четыре с половиной месяца сотрудничал в Государственном архиве УССР. Словно перекати-поле, выкатывался он из ворот организаций и учреждений «по собственному желанию». Исключение составило одно из проектно-конструкторских бюро, где он проработал четыре года. Как литератор известен лишь жалкой кучке подобных себе отщепенцев, не желающих трудиться во имя блага Страны Советов. Именно на таких вот случайных людей и делают свою ставку антикоммунисты.
На руднике им. Матросова просьбу Стуса найти ему работу полегче учли. Направили на участок № 1 машинистом скрепера. Работа эта, как известно, несложная. Зарплата до 400 рублей в месяц.
Через некоторое время Стус зашел в кабинет директора рудника им. Матросова В. Войтовича.
— Жена приезжает в гости. Помогите с жильем.
Внимательно отнеслись и к этой его просьбе.
— У нас есть гостиница. Выбирайте любую комнату и живите.
— Так ведь дорого это будет.
Стоимость проживания в гостинице — 70 копеек в сутки. За месяц — 21 рубль. Вроде бы и недорого, но администрация вновь пошла навстречу.
— Заплатите как за проживание в общежитии, по 5 рублей в месяц.
Рабочая смена у горняков — шесть часов. В остальное время люди отдыхают. И хотя поселок невелик, но есть в нем и клуб, где работает несколько кружков художественной самодеятельности, регулярно демонстрируются кинофильмы, устраиваются вечера отдыха, есть и библиотека, где немало художественной и общественно-политической литературы. В общежитии телевизор.
Но Василя Семеновича в клубе никто никогда не видел. Одной из первых книг, взятых в библиотеке, была «Диверсия без динамита». И телевизор смотрит редко, предпочитает регулярно слушать «Голос Америки».
С открытой душой встретили горняки своего нового товарища по труду. Семейные приглашали в гости. На вареники, на чашку чая. Приглашения эти Стус принимал. Однажды ездил даже на рыбалку. Своих убеждений поначалу не высказывал. Присматривался. Прощупывал, так оказать, настроение новых знакомых. А потом осмелел.
— Я политический ссыльный. Диссидент. Пострадал за свои убеждения, — объявлял он очередному собеседнику, зорко следя за реакцией человека.
Люди не лезли ему в душу, но со временем все больше стали понимать, что представляют собой «политические» убеждения Стуса. Он радовался любым просчетам руководителей, недостаткам в снабжении и использовал это, чтобы подчеркнуть: дескать, советского человека ущемляют в правах, своей Конституцией он пользуется не в полной мере.
Но по-иному оценивают те же факты горняки.
— Мы ведь пока не при коммунизме живем, мы его только строим. Бывает, что и не всего еще в достатке. Кто должен для нас изобилие создавать, дядя из-за океана? — возмущается по поводу действий Василя Семеновича проходчик Храмов. — Сам Стус, к примеру, желанием таким не горит. Даже прогул как-то совершил. Респираторов, видишь ли, не было! Есть у каждого из нас они. Резиновые, рассчитанные на длительное пользование. Правда, предпочитаем мы респираторы типа «лепесток». Их нам выдают каждый день. А тут случилось — не завезли вовремя на рудник. Стус не знал, что в сейфе у начальника участка всегда «НЗ» лежит на целую смену. Ну и не вышел на работу. Рассчитывал, что вся бригада последует его примеру. Да просчитался. Клоун, одним словом…
Да, не думал Василь Семенович Стус, что именно так воспримут горняки его «героический» поступок, начало его «борьбы» на руднике за «справедливость», за то, чтобы «людям жилось лучше». А за прогул, за нарушение трудовой дисциплины, как известно, всегда следует наказание. Перевели Стуса на ниже оплачиваемую должность.
— Это насилие над личностью! — кричит сегодня Василь Семенович.
А однажды вывесил на дверях своей комнаты объявление: «Прошу не мешать. 29 мая с 13 часов В. Стус объявляет голодовку…»
Тоже рассчитывал вызвать сочувствие: мол, до чего довели. Не признают на руднике прав человека, и точка! А горняки расценили эту выходку как хулиганство.
Так постепенно выявлялись «политические» взгляды Стуса, мысли, убеждения. Советским людям они чужды. Но Василь Семенович понять этого не хочет. Он кричит, что «его окружают враги», «за ним следят», что «за каждым его шагом шпионят».
Нет, непонятны Стусу все эти люди. Они живут своей полнокровной жизнью, уверенно смотрят в завтрашний день. И чувствует он себя среди них чужаком.
Как-то Василь Семенович забыл в своей комнате ключ. Дверь оказалась заперта, а надо было идти на смену. Но Стус и мысли не допускал обратиться к техничке за запасным ключом либо попросить соседей по общежитию помочь открыть дверь. Постоял с минуту, размышляя, что делать. И вышел на улицу.
Здравомыслящему человеку не придет в голову лезть через форточку в комнату на втором этаже, откуда легко упасть. Стус же полез. И, конечно же, сорвался. Треснули обе пяточные кости. Два месяца заботливо ухаживали за ним врачи, медицинские сестры, санитарки Транспортнинской больницы. Делали все возможное, чтобы поставить человека на ноги. Стус же, видимо, «друзьям» жаловался, что плохо относятся к нему в больнице. Иначе чем объяснить, что в адрес врачей издалека стали поступать письма с угрозами? Мол, не забывайте, вы лечите «великого поэта Украины». Ответите за все издевательства над ним.
Через два месяца Стус заявил лечащему врачу:
— Я здоров. Выписывайте.
Состояние здоровья Василя Семеновича было вполне удовлетворительным, и Стус вскоре был выписан.
— Если почувствуете, что больны, что нуждаетесь в стационарном лечении, — сообщите, — сказали ему на прощание.
