| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
61
Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами или путешествие мое кое-куда 1810 года. — М., 1870. — С. 35.
62
Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — С. 39—40. Судя по всему, сравнительные преимущества украинского климата оказались самым сильным впечатлением тогда еще наследника Павла Петровича от Чернигова и Малороссии, как можно судить по ответному письму Екатерины II: «Что Вы мне говорите о различии климата весьма очевидно, ибо когда в Украйне Вы нашли деревья зелеными и в плодах, у нас уже не было даже сухих листьев» (письмо от 22 октября 1781 года), см.: Сборник Русского исторического общества. — Т. 9. — СПб., 1872. — С. 74—75.
63
Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — С. 45.
64
Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 46.
65
Там же. — С. 64.
66
Там же. — С. 48.
67
Путешествие в Киев в 1817 году, соч. кн. Ивана Михайловича Долгорукого // Чтения в Обществе истории и древностей Российских при Московском университете. — 1870. — Кн. 2. — С. 67.
68
Путешествие в Киев в 1817 году… — С. 55.
69
Документи першої історико-археологічної експедиції в Україну // Київська старовина. — 1998. — № 3. — С. 179. Вот Сумароков о том же: «Итак, сей край, лишившийся своих жителей разными случаями, оставался в запустении около 400 лет, то есть до времен царя Алексея Михайловича» (Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — С. 47).
70
Записки русского путешественника А. Глаголева. — С. 105.
71
Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — С. 52.
72
Московский митрополит Платон, путешествуя в Киев в 1804 году, отметил необычайно большое скопление курганов около Чернигова и так определил их происхождение: […] Усмотрели множество около города курганов, сколько нигде почти не видели. Как по истории известно, что при Чернигове было браней и битв несметное число, то и почли, по вероятности, что сии курганы не иное что, как могилы побиенных на разных битвах и тут погребенных, и сии остались памятники несчастия человеческого рода (Путешествие высокопреосвященного Платона, митрополита московского, в Киев и по другим российским городам в 1804 г. Ц Снегирев, Иван. Жизнь московского митрополита Платона. — М., 1890. — Изд. 4. — Ч. І. — С. 1124). Глаголев, доктор словесности, предпринял целое разыскание о курганах. Он считал их преимущественно братскими могилами, так как ему говаривали, будто их называют «Татарскими могилами». Простой народ, по его утверждениям, «просто приписывает эти насыпи каким-то богатырям». Глаголев сомневался в мудрости народа. Он раздумывал: «Не были ли они почетным местом для ханских шатров или для их знамен и сигналов, и не назывались ли прежде по-русски „шоломена“?» Другая возможность, приходившая ему в голову: «Не служили ли курганы монголам или Нагайским татарам указателями пути во всех здешних местах, не имевших прежде никакого населения?» Какие-то сведения он собрал устно: «Старожилы уверяют, что они, распахивая курганы, находили в них иногда военные орудия», что заставляло Глаголева сетовать на отсутствие интереса к курганам со стороны «наших археологов». Само слово «курган» он считал персидского происхождения (Записки русского путешественника А. Глаголева. — С. 42—43).
73
Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 22.
74
Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 37.
75
Путевые записки Вадима. — М., 1834. — С. 54—55, 57, 61. Вопреки названию, книга Вадима Пассека представляет собой псевдо-тревелог, хотя и написана на основании реальных впечатлений. Надо отметить еще, что Пассек различает «Украину» (Слободскую часть, в которой его семья владела поместьями) от «Малороссии». История Малороссии гораздо менее «степная» и больше связана с Киевской Русью, чем «украинская».
76
Письма из Малороссии, писанные Алексеем Левшиным. — С. 42.
77
Там же. — С. 43.
78
В такое состояние переяславская крепость, очевидно, пришла после отмены полкового строя. Илья Тимковский, профессор Харьковского университета, вспоминая свое детство в Переяславе в 1780-х годах, описывает город так: «Город обведен был высоким полковым валом с тремя сквозными башнями, по трем выездам, и заключался крепостию на стечении Трубежа и Альты» (см.: Записки Ильи Федоровича Тимковского. «Мое определение в службу», сказание в трех частях // Русский архив. — М., 1874. — Т. 12. — Тетрадь 6. — Стб. 1401). То, что в 1816 году казалось Лёвшину руинами седой древности, оказывается, тридцать лет назад было все еще в абсолютно рабочем состоянии. Древние валы и курганы, действительно, начиная с XVI в. рассматривали как своеобразные месторождения селитры. Технология состояла в вываривании земли в больших казанах: селитра оседала на их дне, а переработанную землю высыпали поблизости в виде буртов или валов. Они-то и производили на путешественников впечатление специально построенных оборонительных сооружений в степи (см.: Федоровський, Олександр. Майдани Харківщини та майданові теорії // Записки Всеукраїнського археологічного комітету ВУАН. — К., 1930. — Т. І. — С. 61—90). Академик Василий Зуев точно подметил «рукотворность» такого пейзажа: «Вокруг села находилось множество курганов, о которых однако мне ничего достопамятного не сказано. По множеству их в здешней стране я уже научился, что не всякие курганы надобно признавать за старинные могилы: ибо малороссияне, пользуясь способностью земли к рождению селитры, выбирают обыкновенно один курган для заведения селитроварни, а после взрывая, вываривая далее наделают столько новых курганов, сколько древних покойников здесь и не кочевывало» (Путешественные записки Василья Зуева от С. Петербурга до Херсона в 1781 и 1782 году / Под г. текста, вступ, статья и комментарии М. Э. Кавуна. — Днепропетровск, 2011 (репр. изд.). — С. 99). Часто следы промысла напоминали «бугры на образ некоего обнесенного валом редута» (Там же. — С. 202).
79
Поверхностные замечания по дороге от Москвы до Малороссии О. фон Гуна, в трех частях. — М., 1806. — С. 91.
80
Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 23.
81
Этот крест сохранился. Он, правда, не стоит на своем изначальном месте, но перенесен в церковь с. Борисовка, где почитается чудесным. Уже в 1845 году его исследовал Тарас Шевченко, совершая по заданию Киевской археографической комиссии свою археологическую экскурсию, и разобрал на нем надпись (Шевченко, Тарас. Зібрання творів у 6 т. — К., 2003. — Т. 5. — С. 216). Лёвшин не поинтересовался личностью протопопа, а меж тем это был примечательный деятель середины XVII в. На следующий год после установки креста, в 1665 году, он находился в свите гетмана Ивана Брюховецкого во время посольства в Москву. Здесь с протопопом произошел неприятный случай: во время званого обеда у князя Юрия Алексеевича Долгорукова на него с ножом напал генеральный писарь Захар Шикеев, «лаял, называл брехом и замахивался ножом, хотел зарезать»; когда у него отобрали нож, «так он стал замахиваться вилками» (Соловьев, Сергей. История России с древнейших времен. — СПб., 1896. — Т. 11. — С. 146). Григорий Бутович был среди участников Переяславской рады 1654 года; рады, избравшей на гетманство Юрия Хмельницкого в 1659 году и подписавшей «Переяславские статьи»; а в 1666 году в числе других засвидетельствовал «Батуринские статьи» гетмана Брюховецкого. Протопопа Григория Бутовича отождествляют со студентом Замойской академии, издавшим во Львове в 1642 году панегирик «Еводия» в честь львовского епископа Арсения Желиборского.
82
Письма из Малороссии, писанные Алексеем Левшиным. — С. 50.
83
Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 65—66.
84
Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 69.
85
Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 136.
86
Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 34.
87
Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 37.
88
Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 41.
89
Можем оценить справедливость этих впечатлений россиян. В 1823 году в Чернигов приехал Иосиф Самчевский, будущий инспектор Новгород-Северской гимназии. Родом из-под Новгорода-Северского, он, впрочем, тоже может считаться одним из наших путешественников, ведь он приехал в Чернигов из Санкт-Петербурга после длительного обучения в духовной академии. Позднее он так описывал свое первое впечатление о городе: «Когда мы подъезжали к Чернигову, он издали показался нам порядочным городом; но когда мы въехали в самый город, нам представилось какое-то углубление в виде луга, по которому протекал ничтожный ручеек, называемый Стрыжень, и над этим Стрыжнем возвышался плохой мост. […] Долго мы еще не могли привыкнуть к неприглядному Чернигову и часто, выходя за город, с курганов тоскливо смотрели на петербургский тракт, по которому мне сильно хотелось возвратиться в незабвенный для меня Петербург» (см.: Воспоминания Иосифа Самчевского (1800—1886 гг.)//Киевская старина. — 1894. — № І. — С. 22).
90
На то же отсутствие всяких знаний о прошлом у жителей Переяслава сетовал позже Тарас Шевченко, путешествующий «с археологической» целью: «Переяслов и окрестности его были б чрезвычайно интересны своими укреплениями и курганами, но о них сохранились только названия и почти никаких преданий в народе» (Шевченко, Тарас. Зібрання творів убт. — К., 2003.-Т. 5.-С. 215).
91
Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 15.
92
Eisner, Robert. Travelers to an Antique Land… — P. 66.
93
Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 14—15.
94
Там же. — С. 25—26.
95
Там же. — С. 30.
96
Там же. — С. 36.
97
Там же. — С. 37.
98
Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 113.
99
Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 319—320.
100
Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 63.
101
Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 58—59.
102
Там же. — С. 69—70.
103
Записки русского путешественника. — С. 72. Подобные же мотивы развивает и Вадим Пассек (как кажется, парафразируя путешествие Сумарокова, хотя и не ссылаясь на него), размышляя о национальном характере малороссов: Взгляните на самую почву Малороссии: она, сказал я, тучна и немного надобно труда для богатой жатвы. В северных губерниях напротив: там человек с тройным трудом получает от земли менее, нежели его южный собрат. Самая необходимость заставляет его рассчитывать, выгадывать каждый шаг, каждый час. […] Не таков малороссиянин: он всем обеспечен за малый труд и не столь скоро поставляет его за цель жизни, и он, одаренный утонченнейшими произведениями природы, готов искать других наслаждений (Путевые записки Вадима. — С. 118—119).
104
Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 242—243. Через семь лет князь был еще более категоричен: «Я уверен, что всякое животное имеет также свои увеселения. Один Малороссиянин и скот его, вол, работают, когда не спят, и спят, когда не работают».
105
Записки русского путешественника. — С. 74.
106
олгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 59. Редактор княжеского дневника Осип Бодянский в этом месте не стерпел; слова «также скотен» он прокомментировал от имени украинцев: «Не меньше, впрочем, и Великорусса, живущего нередко в слишком близком соседстве со своей скотиной».
107
Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — С. 63—64.
108
Eisner, Robert. Travelers to an Antique Land… — P. 77—78.
109
Ibidem. — P. 78.
110
См.: Clyde, Robert. From Rebel to Hero. The Image of the Highlander. 1745—1830. — Edinburgh, 1995.
111
Cm.: Trevor Roper, Hugh. The Invention of Tradition: The Highland Tradition of Scotland//The Invention of Tradition/Ed. E. Hobsbawm and Terence Ranger. — Cambridge, 1999. — P. 15—42 (укр. пер.: Винайдення традиції / За ред. Ерика Гобсбаума і Теренса Рейнджера / Пер. з англ. М. Климчука. — 2-ге вид. — К.: Ніка-Центр, 2011). Нельзя сказать, что поиски этнографически «чистого» типа благородного дикаря закончились в XIX веке. В меру того, как Украина все более индустриализировалась и «народ» все чаще начинал носить одежды фабричного производства, образы надднепрянские, пусть даже народные, теряли привлекательность. Украинские интеллигенты, наверное, начиная с Михаила Коцюбинского, направляют взгляд на Карпаты в поисках чего-то более экзотического — типа украинца, не инфицированного машинной цивилизацией. Искусственный этнографизм Коцюбинского в повести «Тени забытых предков» был призван сконструировать «украинского хайлендера» — верховинца-гуцула — как архетипное воплощение украинской «народности», иконографический образ украинца.
112
Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 26—27.
113
Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 63.
114
Там же. — С. 65—66.
115
Об изобретении украинофилами 1860-х — 1870-х годов «национального костюма» (в двух вариантах — псевдонародном и псевдоказацком) и демонстративном ношении этого костюма см.: Єкельчик, Сергій. Українофіли. Світ українських патріотів другої половини XIX ст. — К.: КІС, 2010. — С. 19—50. Как отмечает исследователь, успех такого костюма среди собственно народа был сомнительным: переодетых барчуков крестьяне принимали за правительственных агентов либо думали, что за угнетения крестьян царь наказал помещиков тем, что обязал носить простую одежду. Если создание «народного» варианта национального костюма хотя бы частично могло апеллировать к действительному положению вещей, то «казацкий» костюм был уже делом чистой фантазии. Не удивительно, что именно этот вариант, в конечном счете, выиграл соревнование: в течение XX в. эмблематическим «национальным костюмом» украинцев, как он был представлен различными псевдофольклорными танцевальными и хоровыми коллективами, стал «казацкий» костюм, который был воспринят как народный.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
