Вскоре Колумб наполовину признался самому себе в своих сомнениях относительно расстояния до Индии: через несколько дней после отплытия от Гомеры он начал фальсифицировать записи в судовом журнале, занижая количество миль в цифрах, которые он сообщал своим людям. Поскольку его приблизительные оценки расстояния, как правило, были завышенными, ложный журнал был более точным, чем тот, который он вел для себя. Его слабость выдавать желаемое за действительное и предположение, что океан должен быть усеян островами, постоянно вселяли надежду на то, что в ближайшем будущем он увидит сушу. Малейший признак — случайный ливень, пролетающая птица, предполагаемая река — порождал ожидания, которым не суждено было сбыться. 25 сентября он заявил, что, несомненно, проходит между островами. Он не был настолько уверен в этом, чтобы повернуть в сторону и поискать их, но все же нанес их на свою карту. Тем временем его так встревожили опасения экипажа, что он был рад встречному ветру. "Мне нужен был такой ветер, — писал он, — потому что команда теперь поверила, что в этих морях есть ветры, с помощью которых мы могли бы вернуться в Испанию"8.

К концу первой недели октября, когда терпение на всем флоте, должно быть, было на исходе, Колумб и Пинсон встретились для резкого разговора. Если расчеты Колумба были верны, они уже должны были бы найти землю. Мартин Алонсо потребовал изменить курс на юго-запад, где, как он ожидал, должна находиться Япония. Поначалу Колумб отказался на том основании, что "лучше сперва идти к материку". Но его сопротивление было недолгим. 7 октября, обнадеженный самыми распространенными приметами заблудившихся моряков — полетом птиц и очертаниями облаков, или, возможно, испугавшись мятежа, он изменил курс на юго-западный. К 10 октября матросы "не могли уже больше терпеть". В ту же ночь кризис миновал. На следующий день количество плававших в море пучков травы и тростника увеличилось, и с наступлением ночи все, похоже, с нетерпением ждали появления земли. Ночью, как позже утверждал Колумб, он "был уверен, что они находятся рядом с сушей. Он сказал, что первому, кто объявит о том, что видит землю, он подарит шелковый камзол, не считая других наград, обещанных королем и королевой"9.

В два часа ночи в пятницу, 12 октября, через пять недель после начала плавания, моряк, свесившийся с такелажа корабля Мартина Алонсо, издал крик: "Земля!" Прозвучал условленный сигнал — выстрел из небольшой пушки, и все три корабля ответили хвалой Богу. К предполагаемому огорчению вахтенного, Колумб присвоил награду себе на том основании, что прошлой ночью он видел свет на суше. Этот поразительно несправедливый эгоизм вряд ли можно объяснить алчностью. Колумб — в своей самозваной роли рыцарского типа — должен был быть первым, кто увидел землю, подобно образцовому герою испанской версии романа об Александре, в котором Александр плывет в Индию: "Так сказал Александр, первый из всей его команды, / Что он увидел землю впереди раньше, чем об этом узнал хоть один моряк"10.

Из-за неучтенного дрейфа, искажений магнитного склонения и ненадежности сохранившихся фрагментов судового журнала, невозможно с абсолютной уверенностью восстановить курс Колумба. Таким образом, мы не знаем точно, где он высадился на берег. Его описания мест и маршрутов, как правило, слишком расплывчаты и изобилуют противоречиями, чтобы быть надежными. Его рассказы о своих путешествиях очень образны — почти поэтичны — и читатели, которые воспринимают их буквально, ломают голову, пытаясь понять их смысл. Все, что можно с уверенностью сказать о первом острове, к которому пристал Колумб, когда достиг Карибского моря, — это то, что он был маленьким, плоским, плодородным, усеянным заводями и в значительной степени защищенным рифом; посредине его было то, что Колумб назвал лагуной, а на восточной стороне — небольшая коса или полуостров, который образовывал пригодную для использования естественную гавань. Это мог быть практически любой из Багамских островов, а также островов Теркс и Кайкос. Туземцы, по словам Колумба, называли его Гуанахани. Он окрестил его Сан-Сальвадор. Остров, который сейчас называется Уотлинг, наиболее соответствует его описанию.

Судя по сохранившимся материалам, больше всего Колумба впечатлили туземцы. Это не обязательно отражает его собственные приоритеты, поскольку его первый редактор, чьи выдержки из документов Колумба — едва ли не единственный сохранившийся рассказ о первом путешествии исследователя, был одержим "индейцами" Нового Света. Он отобрал то, что их касалось, и, возможно, пропустил многое из того, что не имело к ним отношения. В дошедшем до нас описании встречи выделяются четыре темы.

Во-первых, Колумб подчеркивал наготу людей, с которыми он столкнулся. Для некоторых читателей в то время нагота имела негативный оттенок, как и сегодня в Соединенных Штатах, где она кажется неотделимой от мрачных страхов перед сексуальной распущенностью. Некоторые священнослужители позднего Средневековья были одержимы страхом перед еретиками, которых они называли "адамитами" и которые якобы считали, что находятся в постоянном состоянии невинности, что они демонстрировали, разгуливая обнаженными, по крайней мере, в своих собственных общинах, где, как говорили, они практиковали беспорядочные оргии. Похоже, что эта секта существовала только в перевозбужденных умах. Однако в те времена подобные выходки были не так распространены, как сейчас. Большинство современников Колумба положительно относились к наготе. Для гуманистов, придерживавшихся классических взглядов, она означала своего рода первозданную невинность, которую поэты античности ассоциировали с "золотым веком". Для францисканцев, которые оказали наиболее заметное влияние на религиозные воззрения Колумба, нагота была знаком зависимости от Бога: это было состояние, в котором пребывал сам святой Франциск, сняв с себя одежду, чтобы публично заявить о своем призвании. Большинство читателей того времени, вероятно, пришли бы к выводу, что люди, с которыми встречался Колумб, были "естественными людьми", свободными от достижений и пороков цивилизации.

Во-вторых, Колумб неоднократно сравнивал островитян с канарцами, чернокожими и чудовищными человекоподобными расами, которые, как считалось в народном воображении, населяли неизведанные части Земли. Цель этих сравнений состояла не столько в том, чтобы дать представление о том, какими были островитяне, сколько в том, чтобы установить доктринальные положения: эти люди были сопоставимы с другими, населявшими аналогичные широты, такими как канарцы и чернокожие африканцы, в соответствии с доктриной Аристотеля; они были физически нормальными, а не чудовищами, и, следовательно, — согласно общепринятой психологии позднего средневековья — полностью человечными и разумно мыслящими. Это позволяло считать их потенциальными кандидатами на обращение в христианство.

В-третьих, Колумб делал акцент на их естественной доброте. Он характеризовал их как невинных, не воинственных существ, не испорченных материальной алчностью, а, напротив, ставших добрее благодаря бедности — и намекал на то, что они исповедовали естественную религию, не уклонявшуюся в то, что считалось "неестественными" практиками, например, в идолопоклонство. Подразумевалось, что "индейцы" Колумба были нравственным примером для христиан. Картина сильно напоминала длинный ряд образцовых язычников в средневековой литературе, чья добродетель должна была стать упреком порочным христианам.

Наконец, Колумб искал доказательства того, что аборигенов можно было эксплуатировать в коммерческих целях. На первый взгляд может сложиться впечатление, что это противоречит его восхвалению их моральных качеств, но многие из его наблюдений противоречат друг другу. Незнание туземцами военного дела не только подчеркивает их невинность, но и облегчает их завоевание. Их нагота могла вызывать идиллические ассоциации, но для скептически настроенных умов она также могла свидетельствовать о дикости и сходстве с животными. Их коммерческая неопытность показывала, что они были простодушны и их легко было обмануть. Их разумность позволяла одновременно идентифицировать их как людей и использовать в качестве рабов. Отношение Колумба было неоднозначным, но не обязательно двуличным. Он искренне разрывался между противоречивыми представлениями о туземцах.

Период с 15 по 23 октября Колумб провел в исследовании небольших островов. Его высказывания о туземцах показывают, что он полагал — или хотел убедить себя, — что они, по его мнению, становятся более цивилизованными или, по крайней мере, более проницательными. В одном месте они знали, как заключить выгодную сделку. В другом случае женщины носили простую одежду. В третьем дома содержались в порядке и чистоте. Посредством языка жестов или интерпретации высказываний туземцев множились свидетельства о наличии зрелых государств, возглавляемых королями. Хотя невозможно установить, где именно на карте Карибского моря должны располагаться эти острова, они занимали важное место на ментальной карте Колумба: расположенные последовательно, они вели к воображаемой "земле, которая должна приносить прибыль". В воображении Колумба первый большой кусок золота, о котором ему сообщили 17 октября, стал образцом чеканки какого-то великого князя.

Такое же напряжение, вызванное растущими ожиданиями, повлияло на восприятие Колумбом мира природы. Он утверждал, что видел гибридные растения, которых не могло существовать. Он отметил обилие мастики там, где она не росла. Он размышлял о красителях, лекарственных снадобьях и специях, которые, по его признанию, он не мог идентифицировать. Он путешествовал по Карибскому морю, похищая или уговаривая туземных проводников сопровождать его суда. Острова были связаны между собой торговлей на каноэ, и местные мореплаватели имели в своем распоряжении полные мысленные карты, которые некоторые из них дополнили во время последующего путешествия, составив схему для Колумба с помощью бобов и гальки.

Однако, с точки зрения Колумба, торговые перспективы казались разочаровывающими. На одной из гравюр, сопровождающих его первый печатный отчет, показано, что он искал: с подветренной стороны одного из открытых им островов стоит богатая торговая галера, а купцы в восточных головных уборах и одеждах обмениваются редкостями с туземцами на берегу. Зрелище было фантастическим, но Колумб надеялся увидеть такие перспективы воочию, как доказательство того, что он близок к процветающей экономике Азии. Вместо этого ему показалось, что он наткнулся на полосу препятствий каменного века, где никто не производил ничего, на что он смог бы найти спрос.

По крайней мере, в своем воображении Колумб приближался к цивилизованным землям и прибыльной торговле. Подходя к Кубе 24 октября, он предполагал, что вот-вот обнаружит Японию или Китай. Оказавшись там, он укрылся за туманными описаниями, не имеющими отношения к действительности. Все было самым очаровательным и прекрасным. Поскольку становилось все более очевидным, что туземцы были бедными и неподходящими торговыми партнерами, он начал выступать за их евангелизацию как альтернативное оправдание своего предприятия. Он рисовал образ очищенной Церкви, населенной невинными людьми, незатронутыми первородным грехом. С другой стороны, он продолжал настойчиво подчеркивать мысль о том, что этих людей можно было бы обратить в рабство, чтобы восполнить нехватку других товаров, пригодных для продажи. Это было типично для Колумба, которому никогда не составляло труда одновременно думать о несовместимом.

Недовольный Кубой, он попытался покинуть остров, но неблагоприятные ветры сорвали несколько попыток. Однако Мартину Пинсону удалось уйти самостоятельно, и он оставался вне поля зрения до тех пор, пока экспедиция почти не завершилась. Колумб, как всегда, подозревал своего сокомандующего в нелояльности и стремлении к личной выгоде. 4 декабря Колумб, наконец, отплыл с Кубы и наткнулся на Эспаньолу. По двум причинам это был самый важный остров, который он когда-либо открывал. Во-первых, здесь добывалось изрядное количество золота. Драгоценный металл играл решающую роль в миссии Колумба; без него по возвращении домой его почти наверняка ждали бы насмешки и безвестность. Во-вторых, на острове существовала самобытная культура, достаточно богатая и развитая, чтобы произвести впечатление на испанцев. С некоторыми туземцами Колумбу удалось установить дружеские отношения (по крайней мере, так он думал) и определить на их территории предполагаемое место будущей колонии.

В сохранившихся фрагментах его дневника Колумб почти не упоминал о развитой материальной цивилизации островов. Но искусная работа по камню и дереву, помещения для церемоний, выложенные камнем площадки для игры в мяч, каменные ожерелья, подвески и стилизованные статуи, деревянные троны с богатой резьбой, изысканные личные украшения — все это вместе взятое убедило его, что Эспаньола — его лучшее открытие на данный момент, с самыми многообещающими условиями и самыми изобретательными жителями. "Осталось только, — писал он монархам, — установить испанское присутствие и приказать им выполнять вашу волю. Ибо... они годны на то, чтобы над ними повелевать и принуждать их работать, сеять и делать все, что будет необходимо, и построить города, и научить их носить одежду, и усвоить наши обычаи"11. В изменившихся представлениях Колумба о туземцах были предсказаны все будущие цели Испании в Новом Свете. Долгосрочные колониальные планы вытеснили краткосрочные выгоды, которые он изначально представлял себе — экзотические продукты и коммерческую прибыль. В неравноправной Аркадии, которую он теперь призывал создать, туземцы были бы "цивилизованными" по образу и подобию испанцев, а колонисты были бы не только хозяевами, но и учителями. Испанцы умели присасываться, как пиявки, строить дома, как пчелы, или раскидывать паутину, как пауки. Ни Колумб, ни кто-либо из его преемников так и не смогли разрешить эти противоречия

Чтобы понять то лихорадочное психическое состояние, которое охватило его в то время, нужна сила воображения: каково было оказаться в изоляции в том месте, которое он называл "этим морем крови", за тысячи миль от дома, в окружении неизвестных опасностей, в незнакомой обстановке, к которой Колумба или кого-либо из его людей не подготовили ни чтение, ни опыт, в окружении неразборчивого бормотания и жестов пленных проводников? Неудивительно, что в этих обстоятельствах его восприятие реальности пошатнулось. Сначала, например, он не был склонен верить рассказам туземцев о том, как на них охотились враги-каннибалы (хотя эти истории, по сути, были правдой). Однако через несколько недель он предавался гораздо более причудливым фантазиям: об островах, населенных соответственно женщинами-амазонками и лысыми мужчинами, о вражде сатаны, "который желал помешать путешествию", о близости легендарного Пресвитера Иоанна (согласно средневековой легенде, христианского монарха, обитавшего предположительно, в глубинах Азии, который жаждал присоединиться к западному крестовому походу).

В этих обстоятельствах, по его словам, на него снизошло внезапное откровение. В канун Рождества его флагманский корабль сел на мель. Сначала он был склонен винить в случившемся небрежность ленивого матроса, который вопреки приказу оставил у румпеля мальчика-юнгу. Поразмыслив, на следующий день он увидел это событие несколько иначе, как результат предательства "людей из Палоса", которые начали с того, что дали ему неисправный корабль, а закончили тем, что не смогли снять его с мели. Порочность экипажа казалась предопределенной провидением, так же несомненно, как и предательство Иуды. "То было великим благословением, — писал он, — и явным намерением Бога, чтобы корабль сел на мель именно там". Это событие вынудило его оставить часть своих людей на острове — гарнизон, который, как он надеялся, станет ядром колонии. Обломки корабля могли позволить оставшемуся экипажу удовлетворить насущные потребности на данный момент. Словно чудом, гибель корабля предоставила "доски для постройки форта, запасы хлеба и вина более чем на год, семена для посева, корабельную шлюпку, конопатчика, артиллериста, плотника и бондаря"12.