Я несколько переоценила свои способности и возможности, говоря о том, что напишу свадебный портрет Луизы и Жан-Поля де Ворж. Но промучившись с месяц, я справилась с этой весьма непростой задачей. Главной трудностью оказалось абсолютное нежелание портретируемых позировать мне для их собственного портрета. Но я их понимаю — у них было слишком много хлопот. Подумав, я нашла решение задачи. Первым делом я написала задний план картины, которую я замыслила — портал собора в Амьене из которого они и будут выходить после венчания. О том, где и когда состоится венчание, я без труда узнала от нашего кюре. Пообщавшись со всеми портными, и потратив немного мелочи на подарки подмастерьям, я не только узнала, кто именно шьет платье для Луизы и новый мундир для бравого капитана, но и смогла зарисовать все это. Далее мои подруги, облаченные в платье и мужской костюм похожего кроя, играли роль Луизы и Жан-Поля. Их лица я написала по памяти, благо рисунков их обоих у меня было много, особенно Луизы. В финале им обоим все понравилось. Я даже предложила Луизе:
— Если хотите, я могу изобразить вас немного моложе.
Но это не потребовалось.
Я работала на площади возле собора, когда я рисовала сам собор, тогда и произошла главная неприятность, и произошла она Из-за Пьера. После того как мы вернулись в школу, в Амьен приехали родители и Матильды и родители Пьера. На следующий день дворецкий Луизы привез его самого, не сказав, куда и зачем они едут. И оказалось, что я угадала — Пьер, этот неудачливый разбойник с большой дороги, оказался тем самым Пьером де Монглат, нареченным женихом моей подруги Матильды. Узнав все, его родители первоначально решили его хорошенько выпороть за непослушание. Не знаю, выполнили ли они это обещание, или сие осталось только словами, как это часто бывает, не знаю, я при этом не присутствовала. Мне об этом рассказал Матильда. Обе семьи решили, что коль все собрались, то свадьбу уже не следует откладывать.
Так вот, в тот день, когда я рисовала собор, ко мне подошел Пьер, один, без родителей и Матильды, с которой он обычно уже не расставался. Пьер долго молчал и смотрел, как я рисую, затем, запинаясь и краснея, сказал:
— Ваша светлость, госпожа виконтесса! Я должен признаться — я люблю вас! Я влюбился в вас, в тот самый день, когда впервые увидел вас, тогда когда вы выпрыгнули и вашей кареты с пистолетом в одной руке и кликом в другой! У вас так чудесно сияли ваши прекрасные глаза, а ваше платье развивалось как крылья волшебной птицы, что я влюбился в вас с первого взгляда!...
Эти слова потрясли меня. Я давно мечтала о том, что когда-нибудь найдется красивый молодой человек, который мне их скажет, и я отвечу ему "Да, шевалье, я люблю вас тоже!". Но вот что бы это случилось вот так?!?!?! Я абсолютно равнодушна к нему... От неожиданности я едва нашла слова, чтобы ответить:
— Послушайте, Пьер, ваши слова, безусловно, лестны для любой девушки. Но я равнодушна к вам, вы мне безразличны, и я уважаю вас как жениха моей подруги, и только. Я не полюблю вас, и тем более я не хочу быть причиной несчастья Матильды. Она любит вас, она убедила себя, что полюбила вас заочно, и она с нетерпением ждала вашей встречи. Если вы не любите Матильду и никогда не сможете полюбить ее, лучше честно скажите ей об этом, расторгните помолвку и ищите другую невесту. Но не меня. А сейчас оставьте меня и не мешайте мне работать!
Пьер выслушал меня, кивнул и ушел, не сказав более ни слова.
Вечером, я рассказала Матильде об этом диалоге, я не стала ничего скрывать, но я не хочу быть разлучницей. Увы, мы поссорились. Матильда обозвала меня именно разлучницей, коварной и подлой, сказала, что мы ездили в монастырь бенедиктинцев именно потому, что я решила увести ее жениха. И ушла, хлопнув дверью моей комнаты.
Как глупо все получилось. Господи, если бы я знала, я бы точно придумала другое направление для моего первого путешествия. Теперь я буду путешествовать только сама, без подруг, а то черт их знает, что они еще себе придумают.
На свадьбах я побывала, на обеих. Пьера и Матильду обвенчали через неделю после супругов де Ворж. И с тех пор я очень долго не встречала свою бывшую лучшую подругу.
Август 1636 — июль 1638.
Амьен — Булонь — Лондон — Кларик-Холл — Шеффилд — Винтер-Холл — Лондон — Антверпен.
В августе 1636 года, окончательно простившись с монастырской школой, я, вместе с мамой и Джоном Френсисом отправились в Англию. Мама возвращалась на службу к Ее Величеству, Джон Френсис — на учебу в Итон, а я просто путешествовала в свое удовольствие. В Лондоне, я была представлена Их Величествам, и даже немного побыла так сказать в шкуре фрейлин. Это ужасно, должна признаться, находиться подле королевы, заботиться о ней, выполнять ее капризы, подчас совершенно нелепые — это на много хуже и тяжелее чем заботиться о малышках, только что поступивших в монастырскую школу, и воспитывать их. Королева ведь давно взрослая, и воспитывать ее уже поздно. Королева красива как женщина, но, мне так кажется, она глубоко несчастна.
Его Величество, король Чарльз мне показался каким-то странным и его поведение я не могу понять. Мне кажется, что король так и не избавился до конца от последствий связи с Бэкингемом и остался внутри себя все тем же содомитом, вынужденным жить с женщиной. Мне кажется, это свойство характера короля видно на знаменитом портрете-триптихе, кисти ван Дейка. Или это я слишком предубежденно отношусь к нему, и на портрете короля, который написала я сама, я слишком подчеркнула это?
Единственным полезным для меня моментом моего долгого пребывания в Лондоне и вообще в Англии, стало общение с художниками Антонисом ван Дейком и Дэвидом Тенирсом. Забавно, однако получалось с моей живописью. Когда публика не знала кто автор картины, то все хвалили мои работы, но когда английская публика узнавала что автор — я, юная девушка, да еще и француженка, все тут же начинали фыркать, находили к чему бы придраться, и приводили в пример работы Рубенса, ван Дейка и Тенирса.
Наслушавшись всех этих "комплиментов" мы с ван Дейком решили немного пошутить. Мы написали по паре картин, и он подписал мои работы, а я — его. И публика попалась на нашу удочку — все хвалили меня и находили недостатки у ван Дейка. Мы не стали никого разубеждать, и эти картины так и остались с нашими подписями "не там".
Мне было бы очень интересно поговорить с Рубенсом и задать ему всего один вопрос: почему он всех обнаженных женщин изображает жуткими уродливыми толстухами? Рубенс давно покинул Англию, и не у кого было спросить. Возможно, я понимаю его идею — изображая толстух, Рубенс подчеркивает таким образом их богатство, ибо человек бедный и занятый тяжелым трудом, не может позволить себе съесть так много, чтобы потолстеть так, как на его картинах. Но вот в чем дело — ни моя мама, ни ее подруги, включая нашу аббатису, ни тем более Ее Величество — дамы весьма и весьма не бедные, но они или стройные как моя мама и аббатиса Луиза, и Кэтрин Меннерс, или как говорят мужчины "приятной полноты", как королева Генриетта-Мария, и вовсе не такие уродливые толстухи, какими всех женщин изображает Рубенс. Так зачем он все это делает?
Потанцевав на королевском балу, и наслушавшись не самых изысканных комплиментов, я решила больше не задерживаться в Англии и вернулась на континент. Но не во Францию, я направилась в Антверпен — мне хотелось поговорить с Рубенсом. Ван Дейк, с которым у меня сложились хорошие отношения как с учителем живописи, и который много лет проработал с Рубенсом, предупредил меня — Рубенс капризен и нелюдим, учеников выбирает по своей очень странной системе, к женщинам относится плохо, так что он может и не захотеть со мной разговаривать. Да, ван Дейк оказался прав — Рубенс отказался принять "какую-то девчонку", не пожелав даже открыть рекомендательное письмо ван Дейка, как мне передал один из его слуг. И черт с ним, с Рубенсом, я прекрасно проживу и без разговора с этим зазнавшимся стариканом. Да и время я в целом не потратила зря — мое путешествие в Антверпен и Нидерланды было весьма познавательным.
Сентябрь 1638 — апрель 1639. Монфланкен.
В сентябре 1638 года во Франции наконец-то произошло событие, о котором давно перестали мечтать даже записные оптимисты — родился Дофин Луи, получивший двойное имя Луи-Дьедонне (Louis-Dieudonné — Луи Данный богом, фр.). Произошло сие событие 5 сентября в Париже, а в мой Монфланкен известие об этом событии докатилось только через две недели, 20 сентября. Говорят, узнав об этом, вся Франция пару недель веселилась и праздновала. Не знаю, у меня в Монфланкене тоже были желающие побездельничать и попьянствовать которым только дай повод для этого, но мой управляющий очень быстро вразумил этих неразумных: "Никаких праздников пока весь урожай не соберете! Иначе что вы зимой есть будете?". Но когда все работы в поле были завершены, а на юге это практически к Рождеству, я не только позволила три дня веселиться, но и потратилась на угощение для моих людей. Как суверен Монфланкена я дала бал в честь рождения Дофина, совместив его с Рождественскими праздниками — отсрочку я мотивировала необходимостью больших подготовительных работ к такому уникальному событию. Как мне кажется, бал удался, и я справилась с ролью его хозяйки.
Лично меня в новости о рождении Дофина смущает очень многое. А именно: Ее Величеству Анне Австрийской уже 38 лет, она более двадцати лет в браке, и это ее первый ребенок. У меня самой детей еще нет, но от женщин и в монастыре и при королевских дворах я слышала самые разные истории как оно бывает с рождением детей. Может быть, действительно Господь в неименной щедрости и милости своей явил чудо, смилостивился наконец-то над бездетными супругами и послал им сына? А может быть, был разыгран спектакль, аналогичный тому, в котором дюжину лет тому сестра короля Франции заставила играть мою маму? А почему нет? Семья то одна и проблему решить необходимо, но это их семейное дело, и меня оно не касается. Прости мне Господи такие грешные мысли.
Апрель — июль 1639. Монфланкен — Париж — Монфланкен.
В апреле 1639 года я вернулась в Париж из моего Монфланкена, в котором я провела осень и всю зиму, и провела я эту зиму с пользой для себя. В ту осень и зиму мне очень пригодились мамины хозяйственнее наставления, которые я изучила более чем дотошно, и применяла на практике, с осторожностью, стараясь не навредить.
Главное, я совершенствовалась в живописи, самой разной, я писала пейзажи моей земли и города, портреты разных людей и натюрморты с плодами моих садов и виноградников.
Я тщательно изучила свою собственность, убедилась, что управляющий ворует очень даже в меру, но доход мне обеспечивает более чем достойный, мои люди не голодают, и у них нет поводов для бунта. Что ж я довольна такой работой. А дальше был "кнут и пряник". Я объяснила управляющему, что нашла его уловки и мелкие нестыковки в учете и объяснила, что если в следующий раз найду что-то еще и на бОльшие суммы, то его самого просто повешу, а его семью продам в колонии. Это был "кнут", а "пряником" я сделала написанные мною портреты управляющего и части его семейства. Такой галереи нет ни у кого на неделю пути вокруг, даже у синьоров. Так что ему есть, чем гордится. Я пообещала управляющему, что в следующий раз напишу и другие портреты членов его семьи, но только если в делах у него будет полный порядок.
А когда рассказы о моих чудесных портретах разошлись достаточно широко, в Монфланкен стали приезжать соседи, сперва познакомиться, посмотреть на меня и мои картины, а затем и с просьбой написать и их портреты тоже. Не говоря уже о сонмище потенциальных женихов, которые уже пару лет осаждают меня.
В числе таких визитеров оказалась и семья маркиза де Рокфёй (de Roquefeuil), владельца замка Бонагюй (Château de Bonaguil). Глава семьи, старый маркиз Антуан-Александр, его единственная дочь Мари-Жильберта, девочка лет двенадцати, и их дальний родственник, которого они для простоты называли кузен, Франсуа, молодой человек лет двадцати от роду. Весьма и весьма привлекательный шевалье, должна признать. Старый маркиз уговорил меня написать потрет малышки Мари-Жильберты. А Франсуа преподнес мне в подарок парфюмы и полдюжины парфюмированных перчаток, которые изготовляют на его мануфактуре в окрестностях замка. У части парфюмов приятный аромат, который пришелся мне по душе. Девочка мне понравилась, и я взялась за эту работу. А после, почти завершив портрет, и развлечения ради, совершила короткое путешествие — всего день пути — в замок Бонагюй, изрядно пополнив свой дорожный альбом зарисовками красивых пейзажей, увиденных в дороге. Должна заметить, что сам замок Бонагюй хоть и выглядит грозным и неприступный, романтичным и достойным принцессы, но уже не столь удобен для жизни, как мой дом, более современной постройки. Я погостила в этом замке неделю, закончила портрет и вернулась домой.
Я надеялась на то, что Франсуа де Рокфёй проявит ко мне больше внимания, чем во время их визита ко мне, но, увы, его интересуют исключительно цветы в их саду, из которых он извлекает различные ароматы, и все эти колбы, реторты, перегонные кубы и прочая химия, от которых его невозможно было оторвать, даже когда я устраивалась рисовать под окнами его лаборатории, в надежде что он обратит на меня свое внимание. Но что поделать, коль не хочет это сделать...
Я вспоминаю и пишу о них потому, что и портрет малышки Мари-Жильберты мне самой больше всего нравится из всех портретов, что я написала в то время, а еще потому что уже после моего возвращения в Париж, меня догнали новости и о смерти старого маркиза, и о том, что вскоре после смерти отца, не соблюдая положенные траур, совсем юная маркиза Мари-Жильберта была вынуждена выйти замуж, и вовсе не за симпатичного кузена Франсуа, как я первоначально предположила. Бедняжке к тому времени едва тринадцать лет исполнилось. Ужас! Но это я немного забегаю вперед. Это все случилось чуть позже, в июле 1639 года.
Я старше ее, но замуж не собираюсь. Пока, во всяком случае. Я не вижу достойного среди всех увивающихся вокруг меня шевалье самых разных возрастов, титулов и состояний.
В Париже я прожила всего три недели, побывав на парочке премьер в театре, а в тот вечер я уже собиралась на бал к герцогам де Гизам, как под окнами нашего дома на Королевской площади остановилась карета. "И кто это может быть? Кто-то решил проявить любезность и привести меня на бал?" Я выглянула в окно, и сразу узнала и нашу семейную дорожную карету и нашего лондонского дворецкого Джорджа, сопровождавшего карету верхом. Мама приехала? Да, так и есть. Джордж спешился, опустил ступеньки, открыл дверь кареты, и из нее выпрыгнул мой брат Джон Френсис и подал руку маме, помогая ей выйти из кареты. Лицо мамы в этот момент было весьма печальным. что-то случилось? Почему мама расстроена? Почему они приехали сейчас, ведь раньше мама писала, что сможет побывать во Франции не ранее чем в августе — королева Генриетта-Мария не отпускает ее от себя? Мама привезла какие-то срочные письма от королевы к ее брату, как это уже бывало не раз?
