И тут входная дверь мягко и ненавязчиво хлопнула, втолкнув во влажный полумрак волну холодного воздуха улицы и, как мне показалось, стройную девицу в черном цирковом трико.
Нет, не показалось.
И правда, девчонка-альв. Совсем юная, но уже активно заявлявшая права на фигуру. Только было на ней не трико, а вовсе даже наоборот: просторный рыбацкий комбинезон поверх рыбацкой же водонепроницаемой куртки. И то, и другое было черным.
Я, честно говоря, не представлял, что говорят в таких случаях. Карл, оказалось, знал.
— Ты погляди, кто к нам пожаловал. А чего так внезапно, без сигнала и предупреждения? Эй, да что такое? Никак, случилось что?
— Случилось, дядька Карл, — девочка мазнула по мне пустым взглядом, как будто и не заметила. Снова посмотрела на Тронутого. Э-э, а глаза-то у нее на мокром месте, того и гляди разревется, — случилось... Еще как... Их всех... того...
— Кого "того"? Почему всех?
— Всех... И Астана, и всех. А я поздно пришла. Я занята была, он меня отослал...
— Стой, стой, стой. Так, детектив, у нас непредвиденные обсто...
Договорить он не успел. Запруду прорвало. Девчонка часто завсхлипывала, вдруг вжалась в карлика и вжалась носом в бугристое плечо. Слезы хлынули ручьем.
— Ну... и зачем я вытирался? — ошеломленно вопросил Карл, осторожно поглаживая судорожно дергавшийся в такт рыданиям затылок внезапной гостьи. — Ты это, ищейка, иди, подожди меня... Хотя нет. Пойдем ко мне, разговор будет для всех. Чего-то мне кажется, что тут скорее по твоей части. Если кого-то "того".
Я, всем видом подчеркивая собственную незначительность, кивнул и тактично продолжил отряхивать шляпу. К моменту развязки — то есть, когда сотрясения тела уже не мешали альвийке самостоятельно передвигаться — подкладка цилиндра набухла от воды, но тулья стала заметно чище.
Жаль, у времени не было желания течь помедленнее, и подъем на второй этаж оказался довольно долог. Девчонка, прорыдавшись, впала в безразличие и двигалась медленно и неохотно, а мы оба оказались недостаточно жестоки, чтобы ее торопить.
В жилом кабинете Карла хозяин хитромудро развернул несколько трубок и колб Аппарата, распалил спиртовки и сварил на удивление приличный кофе. За окном вовсю рассвело. Классика Вимсберга — серое на сером.
С последним судорожным всхлипом гостья начала рассказ. И, едва поняв, о чем идет речь, я отринул все, что творилось по обе стороны окна, и постарался стать воплощением слуха и незаметности.
ГЛАВА 23,
в которой снова говорится о внутрисемейных отношениях,
но теперь с другой стороны
— Блудные дети. Потомки невообразимо глупых родителей, расплата за омерзительные решения. Сидите по сточным канавам, жметесь к теплым кучам дерьма. А едва в руках оказывается шанс все исправить, выйти наверх — прорываетесь, как нарыв! Ты, малолетний идиот, делаешь вид, будто весь мир пляшет под твою дудку. Да ни шиша подобного! Ты — лисеныш, которому еще материну сиську сосать и сосать, но гляди ж ты! Наш червяк гордо воротит морду и просит мяса. Знаешь, что бывает с такими несмышленышами? Они давятся и дохнут. Вот и ты разинул рот не на свой кусок, понимаешь? Укусишь, да не переваришь.
Каждое слово ударяет по самолюбию, больно бьет в разум и сыплет по душе стеклянным крошевом. Он сидит в собственном кресле, а седовласый альв ходит перед ним из стороны в сторону, и на лице нет и тени приветливой улыбки — исчезла сразу после приветствия. Вместе с ней сгинула и земля под ногами Астана Болзо.
Умиротворение от встречи с очередным отцом бесследно испарилось, едва ушей коснулось приветствие:
— Здравствуй, сынок.
Он мучительно хотел ответить. Сердце заколотилось о грудь, разум потерял равновесие и зашатался на краю черной пропасти. Сразу же принявшись бороться, истошно кричать, убеждать: "Зови на помощь!" "Сматывайся!" "Беги как можно дальше!" Вотще. Пауза оказалась недолгой — альв потерял улыбку и принялся говорить.
— Зачем ты все это устроил, а? Хотел показать, что можешь жить как взрослый? О, ты показал. Худшей демонстрации самодостаточности и представить себе нельзя. Что, не понимаешь и половины? Неграмотный недоросль! Да тебе в школу надо — там из тебя весь мусор выбьют и знаниями набьют! Ну что, что ты на меня уставился? Останешься... без обеда!
Сопротивляться не получается. Разум все сильнее раскачивается, склоняясь ближе к зовущей черноте. Поток слов беловолосого, не теряя ни капли, низвергается прямо в сердце и закручивается там яростным смерчем. Дрожит в груди, трепещет, болит, ходуном ходит. Вот и до головы добралось: явилась в виски старая знакомая — боль. Кто этот альв? Чего он хочет? Зачем говорит с ним, как... отец с сыном? Отец. Разговор с отцом обычно притупляет боль, прогоняет ее далеко и надолго. А сейчас? Кто-то говорит с ним, как с сыном. Отец? Но не может же быть. Эта мысль... Как же она там? Ну, так просто... Ах, да: он альв, а ты — человек. Он никак не может быть твоим отцом. Но почему же он так разговаривает?
— Ты, негодный мальчишка, совсем стыд потерял! Одушевленных убиваешь? Полицию подкупаешь? Ну погляди-ка ты, какие мы взрослые и самостоятельные! Стыдоба, молодой человек, стыд и позор. Ремня давно не пробовал? И смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю! Не смей отворачиваться!
Разве не так говорят настоящие отцы? Те, в подвале, никогда ничего подобного не произносили. Только и знали, что скулить от боли или просить пощады. А эти речи, словно кирпичи в руках умелого строителя, ложатся ровно на свои места.
Он... давно ждал этих слов?!
С тоскливым воплем разум низвергается в пропасть.
— Ну же, молодой человек, пора, наконец, повзрослеть. Смотри, ты же такой большой, а все играешь в какие-то дурацкие игрушки. И с кем ты водишься? С такими же шалопаями, как сам?
Голова клонится к груди под грузом вины. Щеки пылают от стыда. Ну и дел он натворил. Ох, влетит ему теперь, ох и влетит...
А ну-ка, прекратить! Этот седой — не отец и не может им быть! Он альв! А ты — человек! Уже душа ходит ходуном, но тело все еще недвижимо — как старик заговорил, все, что ниже шеи, куда-то исчезло. Глазам-то видно: вон грудь, вон живот, а вон и руки-ноги. Да только беда — он, кажется, забыл, как всем этим пользоваться.
— Ты же знаешь, как я не люблю тебя наказывать. Ты способный мальчишка, умный, прилежный. Симпатичный. Девчонки, наверное, стадами бегают. Зачем ты так со мной поступаешь? Зачем вынуждаешь идти на крайности? Ты ж подумай: убил человека! Здесь, в собственном доме! И главное за что?
Я думал, что это ты, отец... Нет! Не сметь! Не отец!
А мыслей почему-то остается все меньше.
— ...Ножом! Безобразие. Запереть бы тебя в той же каморке до самого вечера. Вот и подумал бы над поступком, да поискал потерянный стыд. Авось где-то там завалялся?
...Если это не папа, то почему, почему он так говорит?
Взгляд ловит каждое движение. Руки альва словно живут своей жизнью; они не останавливаются ни на момент. Миг — и его палец, прервав одно движение, перетекает в другое — наставительно тычется Астану в лицо.
— Ты и твоя шантрапа — отвратительные маленькие бандиты. Возите и без того испачканный мир в грязи. Сосунки, королями себя мните? Да что у вас есть, кроме гонора? Но куда там, нас не трожь, мы такие грозные, что сами себя временами боимся. Пфе!
Снова кровь приливает к щекам. А ведь седой прав, мысль о том, что все вокруг неправильно, уже появлялась. Впервые в жизни осознав себя, он понял, что живет в канализации среди отбросов, нищих и крыс. То, что он не умер во младенчестве от какой-нибудь заразы, которой в сточных трубах копилось больше даже, чем дерьма, было просто чудом. А путь наверх? Это ли не волшебство? То, что он, вечно голодный оборванец, сейчас отдает приказы куче мальчишек и девчонок и живет в собственном теплом доме... Тогда, давным-давно, он поставил перед собой четкую цель — чтобы Вимсберг не пожрал Мух, Мухи должны владеть Вимсбергом. В городе, где правят сильные, они станут сильнее всех. И с того самого момента, как его маленькая шайка впервые собралась у южной стены, все их помыслы и устремления служили только этой идее. Они здорово преуспели.
Правда, до этого он почти ничего не помнит. Почему-то память тщательно бережет секреты.
Пытаешься вернуться — перед глазами моментально возникает знакомая мутная картинка. Воспоминания? Отбросы воображения? Не разберешь, сплошные пятна.
Но у каждого пятна есть свое настроение и свой запах.
Например, большое светлое и мягкое пятно — всегда теплое и пахнет едой. Весь день перетекает с места на место где-то рядом, звучит, и от его звуков становится уютно и спокойно. Иногда он кричит, и пятно подплывает, обволакивает, утоляет голод и прогоняет страхи.
А если напрячься, то вспомнится и второе пятно. Хотя в его появлении он всегда винил, как раз, фантазию. Второе пятно тоже было светлым, очень светлым...
— Я, между прочим, добра тебе желаю. Наказание — оно не для того, чтобы мне было хорошо, а тебе плохо. Тебе, сын, должно знать, что такое дисциплина. Или ты поймешь это сам, или никогда — слышишь, никогда, — не вырастешь. Ясно? Или нет?
...да, очень светлым. Как лицо и волосы этого незнакомца... Или, все-таки, отца?..
— Ма-ало я тебя порол, ох, ма-ало... Так, сынок. С сегодняшнего дня начинаем жить по-новому... Станешь у меня человеком.
...Альв. Человек. Альв. Человек... Тот, в ком он уже почти видит отца, постоянно переходит с места на место. Шум в висках становится громче, давит изнутри. Белая фигура плывет и перетекает из формы в форму. Как глина. А ведь это и есть глина. Протяни руку — и вылепишь что угодно. Что захочешь, то из податливой приречной грязи и получится. Хочешь — чужак, а хочешь — свой. Озарение, словно вспышка: альв? Протяни руку, станет человеком. Отцом.
— Станешь человеком... Стань. Человеком.
— Что?
— Хочу, чтобы ты был человеком. Отцом.
— Я и есть...
Разочарование.
— Нет...
— Что?
Боль бьется в виски.
— Нет...
— Да ты, никак, отцу перечишь?!
Говорить трудно.
— Ты... мне... не отец.
— Что-о-о?
— Не отец... Мразь... Я почти поверил... Я хотел... Я верил... Протяни руку — и станет отец. Как из глины.
Слезы.
Что случилось с седым альвом? Он не движется. Застыл, смотрит внимательно, молча. Взгляд цепкий, впивается в лицо, заставляет поднять голову.
Сморгнуть влагу с ресниц.
— Сволочь... Я думал... отец, а... а ты... Я почти поверил! — голос таки срывается на крик, — почти, понял? А ты... Не стал человеком. Не вылепился.
Ч-чего он лыбится, гадина? А глаза-то, глаза — на губах улыбка, а в глазах — ничего. Пустота.
— Восхитительно. Просто превосходно. Нет, у меня положительно нет слов!
О чем он бормочет? Чего ему надо? Кликнуть бы Бурка, он уж ему покажет, эггрище-то. Но ни сил, ни желаний не осталось. Только черная тоска, проникшая во все уголки души. Он поднимает взгляд на беловолосого, ожидая, что брызги тоски плеснут из глаз на эту сволочь. Нет, нет выхода мерзости — забралась вглубь, заперлась в самой сути, когти выпустила — хрен выгонишь.
— Так что же тебе показалось, мальчик мой? — странно, но теперь из голоса альва пропали отеческие нотки, и слушать его не так больно. Все равно. Тоска-то никуда не делась. Он не злится, просто вспоминает, как злился сегмент назад.
— Отвянь, гад, отстань! Вали отсюда...
— Нет, малыш, не пойдет. Не хочешь ты, чтобы я уходил. Ты сейчас сам не знаешь, чего хочешь. Ты растерян и тебе очень, очень тоскливо. Будто остался один на всем свете, лишился всего сразу, а взамен что-то получил, да только вот непонятно, что. Правда?
— Не знаю!
Да. Так и есть. Но тебе-то какое дело?
— Знаешь. Только не хочешь говорить. Я тебе немного помогу.
— Да на кой хрен ты мне сдался, дядя?
— Тише, тише. Я не разрешения прошу, а готовлю тебя.
— К чему?
— К этому.
Глаза альва непроницаемо черные. Завораживающие. Глубокие. И в этой глубине... И все ближе...
— Что это?.. Что?!
Крик. Чей? Его.
А кто он?
Астан. Его зовут Астан. Он — главарь Мух. Мухи — банда таких же мальчишек как он. Они — важные одушевленные этого города. Город большой и страшный. Они должны стать страшнее него. Чтобы не Вимсберг сожрал Мух, а Мухи — Вимсберг.
Так и будет.
— Нет, сынок, будет не так. Будет гораздо больше. И лучше. Но только для тебя. Ты увидел глину — и вылепил из нее свое счастье. Только ты. Для остальных, боюсь, ничего не изменится. Понимаешь меня?
— Да... папа.
И с улыбкой глядит на отца. В одной только этой улыбке обожания и радости — он сам столько не видел с тех пор, когда началась его память. Но только в улыбке. В глазах — ничего. Пустота.
ГЛАВА 24,
в которой происходит третий взрыв в этой истории,
но новых жертв и разрушений нет
— ...Потом он позвал остальных. И Бурка, и Корсу, и Лапида... И толстяка того, не помню, как звали, мы не говорили никогда, тоже позвал. Все, короче, кто в доме был, пришли. Не могли не прийти же. Он им не просто другом был, он же... он же как отец всем... Хотя и самый младший. Если Астан бы сказал камень на шею привязать и в море прыгнуть — пошли бы и прыгнули. Знали бы, что добра желает. А тут... Не то что-то было. Не то! Он всех позвал, седой каждому в глаза посмотрел, и все ушли.
— Так что же не так? — В улыбке Карла искренности было — как пресной воды в море. Глаза Тронутого с потрохами выдавали стремительно росшее волнение. Девчонка не замечала — ресницы слиплись от слез, да и головы она почти не поднимала. С тех пор, как мы вернулись в комнату, она вцепилась в подлокотники кресла и держала мертвой хваткой, словно только они удерживали ее от падения в исполненную бесконечной жути пропасть. Чтобы взять у Карла чашку кофе, ей пришлось приложить серьезные усилия.
— Может, они с этим стариком о чем договорились, да пошли...как это у вас там зовут... на дело?
— Дядька! Ну ничего ты не понимаешь. Ни на какие дела Астан сам не ходит никогда! Он же главный, ему дома сидеть. И Бурка не отпускает далеко, — глаза девчонки прижмурились, а губы снова запрыгали, — лучше бы я попозже с докладом пришла, ничего б не видела... А у меня мой половинчик на соседней улице живет, я че, виновата?.. — ну вот, опять всхлипывает. — Да я же говорю, этот седой такое плел, такое! Что-то про то, мол, что он Астану отец...
— Гм. Астан же, вроде бы, человек? — негромко спросил я, прекращая прятаться за чашкой с кофе, — а гость, как ты говоришь, альв? Что-то не сходится.
Эк она на меня сразу уставилась! И взрослые-то альвийки так не смотрели, когда я отказывался принимать гонорар иначе, чем деньгами.
— Ты, говорят, сыщик, дядя? И какой же ты, на хрен, после этого сыщик? Альвини много видел? Че, все на альвов похожи? Не знаешь, чо сказать — заткнулся бы вообще!
