— Эрик? — Хиля обеспокоенно склонилась надо мной, положила на лоб сухую теплую ладошку. — Ты что? Ты нормально себя чувствуешь?
— Нормально, ничего, — я улыбнулся ей.
— Нет, черт, а! — сердито воскликнул Зиманский. — Не получается тут три треугольника, хоть убей меня!..
— Эх ты, статистик, — Хиля отобрала у него спички и поставила их на бревне вертикально, шалашиком, придерживая двумя пальцами за темные серные головки. — Смотри, вот так.
— Ма-амочки... точно. И откуда ты все это берешь?
— Из книжки "Занимательные задачи для детей"... — моя жена помолчала и снова оглянулась на меня. — Эрик, милый, ты не болен, нет?
Мы достаточно давно знаем друг друга, врать не имело смысла, и я кивнул, чувствуя, как забита, заложена ватой вся голова.
— Пора домой, — Хиля тут же встала, отряхнула платье, протянула мне руку. — Можешь встать?.. — потянула, подняла, помогла одеться. — Вот, так... Что ж ты у меня такой ... — я успел подумать, что она скажет "цветок лилейный", — ... такой неустойчивый-то? Чуть замерз, и все — падаешь?.. Да еще отпуск теперь пропадет...
Зиманский ловко подцепил меня под руку:
— Ничего не пропадет, три дня — и будет бегать! Я гарантию даю! У меня свои способы лечения, проверенные.
Мы неловко двинулись к станции, поминутно останавливаясь, потому что идти я не мог, такая накатила слабость. Со стороны мы, должно быть, напоминали трех солдат на поле боя: двое здоровых тащат раненого, бросить нельзя, нести тяжело, а враг поджимает. Врагом была электричка: заглянув в карманное расписание, обязательное для каждого инспектора, Зиманский присвистнул — до нее оставалось двадцать минут, а следующая должна была пойти лишь через полтора часа.
Впрочем, мы успели, в самый последний момент взлетев на платформу. Меня впихнули в тамбур, и чьи-то сердобольные руки тут же подхватили под мышки мое вялое тело, потащили в вагон и бережно опустили на жесткое сиденье.
— Спасибо, спасибо! — Хиля с Зиманским, красные от быстрой ходьбы, уже обсели меня с двух сторон, а тот, который помог, пожилой, лысоватый, в клетчатой загородной рубашке, наклонился, протягивая флакончик с таблетками, но был вежливо отвергнут и ушел, пожав плечами.
Электричка тронулась. Было четыре сорок пополудни.
...Не помню, как и когда я очутился дома. По пути у меня, очевидно, подскочила температура, и в памяти остался только страшный озноб, волны дрожи в тщетных попытках согреться и беспросветное марево перед глазами, сквозь которое проступало то напуганное лицо Хили, то вокзальные часы с неразличимым циферблатом, то Зиманский, который что-то спрашивал, то куски улицы, то какие-то бесконечные лестничные марши и скользкие, гнущиеся в руках перила.
Потом я на короткое время очнулся в кровати. Надо мной стояли шесть человек: мама, "папа", Хиля, Зиманский, толстый врач и пожилая сестра со шприцем в руках. Светился торшер, остро пахло лекарствами. Я закрыл глаза. В вену жалом вошла иголка, потекло к сердцу теплое, вязкое, и сознание вновь провалилось.
Впервые я бредил и понимал, что брежу, но никак не мог вырваться из темного квадратного кошмара, главным в котором был огромный дом с множеством одинаковых комнат и извилистых коридоров. Везде горели слабые угольные лампочки, они отражались в чьих-то глазах, и глаза, большие, немигающие, были мертвыми — передо мной лежал на столе бесполый труп с беззащитно раскинутыми руками и уродливым швом от груди до паха, грубо сметанным черными портновскими нитками. Я пил над ним чай, спокойно размешивая ложечкой сахар, а с другой стороны стола Хиля, прислонившись спиной к серой стене, сидела на кушетке и смотрела, как я пью. Откуда-то возникла моя мама с маленьким круглым подносом, на котором стояла чашка кофе и тарелочка с мягкими ромовыми бабами, обильно политыми шоколадной глазурью. "Поешь, Эля, поешь немножко..." — мама почему-то плакала, а Хиля все смотрела куда-то, и я понял, что она не видит меня, а в глазах у нее — только лампочки. Почему-то именно это было самым страшным, и я мычал: "Хи-иля...", силясь проснуться и оборвать кошмар, но появился Зиманский, веселый, белозубый, в рубашке с закатанными до локтей рукавами, и все продолжилось. В руках он держал тонкий ремень — тот самый, что у дворника. И мама, поставив поднос на стул, вдруг подошла ко мне, взяла за руку и повела, как когда-то в детстве, по бесконечно удлинившейся комнате. Я хотел вырваться, объяснить, что ни в чем на этот раз не виноват, но она лишь покачала головой и сказала укоризненно: "Ты ничем не лучше того, другого. Тот обманул ее доверие, а ты обманываешь ее надежды".
Моя жена вдруг шевельнулась, поднялась с кушетки и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. А Зиманский, стоя точно под лампочкой, ждал меня, похлопывая ремнем по ладони и улыбаясь хитро, с легкой издевкой, словно говоря: "Что, съел?".
— Хиля! — закричал я и вынырнул, наконец.
Был день, белый, бессолнечный, мирный. Тикали часы. Кто-то маленький, теплый, живой карабкался по моей груди, норовя забраться под одеяло и издавая настойчивые, но странно успокаивающие звуки. Инстинктивно я схватил его, готовый отшвырнуть, и сразу расслабился. Котенок, белый с черными пятнами, месяцев двух от роду, смотрел на меня с детской серьезностью и мурлыкал, я чувствовал ладонью его быстро бьющееся сердечко и уютную вибрацию крохотного тела. Мы были одни в комнате. Я погладил его кончиком пальца между широко расставленными ушами, посадил на одеяло. Он деловито пошел, подняв белый хвост, выбрал место, улегся, свернулся улиткой, уснул, причмокивая.
И я уснул, на этот раз без кошмаров. Проснулся вечером, Хиля сидела надо мной с книгой, чистенькая, аккуратная, с двумя короткими хвостиками на затылке, и свободной рукой возила по краю кровати, а котенок ловил ее пальцы, лежа на простыне вверх тормашками и запрокинув маленькую голову.
— Хиля, — тихонько позвал я.
Она живо оторвалась от чтения, просияла:
— Наконец-то!.. А у нас ребеночек, смотри. Это — Ласка, высокопородная кошка модной коровьей расцветки. Зиманский купил ее на рынке за двадцать копеек.
Я взял Хилю за руку:
— Мы уже познакомились. Ты уходила куда-то? Я просыпался, но только Ласка тут была, а тебя не было...
— Хотела купить тебе яблок, — Хиля потрогала мой лоб, покачала головой. — Плох ты был, мое золото, у тебя шестой раз в жизни случился легочный грипп. Доктор хотел тебя в инфекционное положить, да отец твой не дал. Так что сюда каждый день целая бригада ходит, врач, сестры...
— А сколько их уже — дней? — я поманил Ласку и стал гладить ее по шерсти.
— Девять, — Хиля вздохнула. — Жуть, а не болезнь. Ты бредил. А я даже не заразилась... Правильно говорят, что зараза к заразе не липнет... — она вдруг низко наклонилась ко мне, зашептала. — Слушай... тут мужик какой-то третий день ошивается на лестнице. Вроде нормальный, одет, как интеллигент, а глаза — никакие, совсем кисель... Я в магазин выхожу — он стоит на площадке, где окно. Иду назад — стоит. Отцу твоему сказала, он вышел, а мужика и след простыл! А назавтра — опять. Боюсь! Не трусиха вроде, а боюсь до ужаса!.. Кто это может быть, а?
Я попытался приподняться, сразу почувствовав ее страх, словно он был моим собственным:
— А сейчас?
— Сейчас не знаю, — она оглянулась на дверь. — Родителей твоих нет, может, им позвонить?
— Подожди, подожди... — сесть не получилось, и я снова рухнул на подушку. — Ты точно уверена, что это один и тот же?..
— Что я — дура?
— Ладно, Хиля, ты пока не выходи. Который час?
— Три.
— Отец скоро приедет. А пока дверь на засов закрой и сиди тут, со мной рядом. Я не думаю, что он что-то сделает, но все-таки... Зиманскому ты говорила?
— Да ну, зачем это еще... — Хиля поморщилась, но сквозь недовольную гримасу на ее лице вдруг проступила чернильным пятном какая-то ложь и тут же пропала. — Не надо ему знать, что я панику развожу. Ржать будет.
— Он вообще... заходил?
— Ну, пару раз. Котенка вот принес, груши достал для тебя, только ты есть не мог... я съела.
Ласка заползла мне на шею, под самый подбородок, и улеглась там теплым пушистым воротником.
— Хороший котенок, — я погладил ее.
— Хороший, только гадит, — Хиля улыбнулась, как мне почудилось, с облегчением. — Причем, куда попало. Маме твоей в туфли... Ругалась!.. Но я смотрю, родители твои — люди добрые, прощают ей, дурехе. Она же маленькая, и не захочешь, простишь. Я на нее ветеринарную карту уже выписала, послезавтра на прививки пойдем.
— Ложись со мной, — попросил я. — Холодно.
На самом деле озноб у меня прошел, я просто хотел обнять ее, может быть, защитить от неведомого человека, притаившегося на лестнице. Хиля забралась под одеяло, пригрелась, положив ласковую руку мне на живот, вздохнула:
— Я по тебе соскучилась, ты где-то был... в параллельном мире. Разговариваю с тобой, а ты и не слышишь... С ложки тебя кормила.
— И я ел? — мне стало смешно.
— А куда б ты делся?
— Слушай, а он не был похож на алкоголика? — мысль, вспыхнувшая в мозгу, заставила меня вздрогнуть. — Ну, мужик этот?
— На алкоголика?.. Нет, совсем не похож. Я тебе говорю — нормальный. Одет прилично, в шляпе, значок партийный... При чем тут алкоголики?
— Хиля, я тебе рассказывал про моего родного отца?
Ее тело мгновенно напряглось:
— Нет.
— Он сейчас в Санитарном — запил, когда мама его бросила. Не знаю, надолго или нет, но выглядит он ужасно, так что надолго, я думаю... У них же одна дорога: не помог Санитарный — в Карантин. И все, считай, не было человека.
Хиля приподнялась на локте и посмотрела мне в глаза:
— А раньше почему не говорил? Боялся, замуж за тебя не пойду?
— Боялся.
— Ну хорошо, а дальше-то что?
— Понимаешь, у них кто-то сбежал, мне люди в том районе рассказали, соседи... А Глеб — то есть, мой отец — вроде бы попросил кого-то разыскать мою мать. Во всяком случае, я так понял. Это неточно, но вполне возможно, что я прав.
— Зачем? — шепотом спросила Хиля. — Мать — зачем?
Я задумался. Нужно было как-то сказать, объяснить странную особенность отца (и мою, скорее всего, тоже), но фраза "можешь только с тем, кого любишь" казалась мне просто кощунственной, потому что следующим вопросом моей жены мог быть: "А меня ты, выходит, не любишь?". Поэтому о любви я решил не говорить вовсе.
— Там дело темное, Хиля. Мне кажется, это от обиды, он просто не смог понять, почему она с ним не осталась. Может быть, ждет, чтобы она приехала, поговорила с ним... Но ничего опасного, думаю.
— Вот именно — думаешь. Твоей матери нужно сегодня же сказать.
— Нет! — я испугался. — И обещай мне, что никому! Пожалуйста! Мне пришлось рыться в ее вещах, чтобы найти его адрес, я не могу... не могу...
Хиля тяжело вздохнула:
— Сложно все как... Но ты уверен, что это не опасно? Может, мы как-то... намекнем, что ли?..
В этот момент раздался звонок в дверь, и мы оба так вздрогнули, что Ласка, испуганно проснувшись, соскочила на пол и крысой юркнула под кровать.
— Лежи! — я придержал Хилю на месте. — У родителей есть ключи, а никого другого мы не приглашали.
— А если это Роза? — ее брови поднялись страдальческим домиком.
— Нас нет дома. В кино ушли. Все, лежи и не двигайся.
Звонок повторился более длинно и настойчиво. Потом в дверь уверенно постучали.
— Надо посмотреть, — жалобно попросила Хиля. — Я открывать не буду, в глазок только гляну... Так ведь еще страшнее, если не знать... — она чуть дернулась, словно проверяя мои силы. — Только посмотрю...
Я отпустил ее. Если Хиля чего-то хочет, спорить бессмысленно. К счастью, человек она трезвый, а там, где разум сдается, на выручку ему приходит мощный инстинкт самосохранения. Поэтому мне осталось лишь лежать и прислушиваться, как моя жена идет по коридору, останавливается у входной двери и громко спрашивает: "Кто там?". Скорее всего, ей ответили что-то доброе и успокоительное, потому что после короткой паузы она вдруг засмеялась, щелкнул замок, и возник новый голос, бодрый, воодушевленный и удивительно знакомый:
— Шел, шел, смотрю — люди собрались, целая толпа, человек двести! На ровном месте! Оказывается, через полчаса затмение начнется. У тебя солнечные очки есть?
— Ты даже не спрашиваешь, как Эрик, — Хиля зашуршала, вешая что-то на крючок.
— Ну, и как Эрик?
— Между прочим, оклемался. Или Ласка помогла, или организм у него все-таки сильный. Слушай, а ты сейчас на лестнице никого не видел?
Я понял: это Зиманский, но странно, почему он не на службе. Мы-то в отпуске, а у него что, свободное посещение?
Голоса приблизились, открылась дверь комнаты, и Хиля, странно смущенная, вошла и поглядела на меня с упреком:
— Видишь, а ты говоришь — не открывай.
Зиманский заглянул вслед за ней, и я сразу заметил у него на лице выражение странного, беспокойного удовольствия, словно только что он устроил розыгрыш и вот-вот ждал результатов. На нем был повседневный костюм, который меня больше всего раздражал: светлый, мешковатый, больше похожий на пижаму.
— Привет, — я улыбнулся, покосившись на жену — она стояла, засунув в рот большой палец, и чуть покачивалась на месте. Это был признак сильного волнения.
Зиманский сделал серию каких-то гримас, которые можно было истолковать и как приветствие, и как досаду. Сгибаясь от тяжести, он втащил в комнату здоровенную картонную коробку, крест-накрест перевязанную толстым шпагатом, и с облегчением поставил ее на пол:
— Уф! Тяжелая, зараза. Это вам от меня — с некоторым опозданием, на свадьбу.
Я приподнялся:
— Только не говори, что это водка. Столько нам никогда не осилить.
— Ты так шутишь, что ли? Водка! — он неуверенно хихикнул, и беспокойство на его лице вдруг выросло до чудовищных, почти неприличных размеров.
— С чувством юмора у меня плохо. Ну, а что там тогда? Слишком уж большой и тяжелый у тебя сюрприз.
— Сейчас узнаешь, — Зиманский присел на корточки и вынул из кармана крохотный складной ножичек с наборной рукояткой.
— И куда Трудовая инспекция смотрит? — Хиля подошла и уселась со мной рядом, напряженно улыбаясь. — Человек использует служебное время в личных целях, а ему, между прочим, деньги за это платят, — она погладила меня по плечу. — Может, наябедничать на него, а, милый супруг? Напишем анонимку левой рукой, никто и не узнает. Зато удовольствия сколько!
— Почему — анонимку? — я не мог понять, шутит она или говорит серьезно. — Можно же просто позвонить.
— Анонимку интереснее!
Мы замолчали и уставились друг на друга. Остроумными людьми нас с Хилей назвать нельзя, и мы оба это знаем.
— Ты чего? — шепотом спросила она.
— А ты чего?
Со звуком "вжжик!" туго натянутый жгут с облегчением лопнул, путы распались, и Зиманский открыл коробку жестом фокусника, извлекающего кролика из шляпы:
— Оп!.. Прошу не падать в обморок. Такого вы еще не видели, — и, крякнув от усилий, он несколькими движениями разорвал картон.
Остатки коробки легли подобием неуклюжего цветка вокруг чего-то, что я действительно увидел впервые, и предмет этот, такой вроде бы обыкновенный и в то же время совершенно необъяснимый и непонятный, заставил меня на минуту забыть о болезни. Хиля рядом притихла, и я почти услышал, как колотится ее сердце.
