Крюгера боялся даже Старик — так с Таниной подачи все стали называть начмеда, подполковника Павлова, добрейшей души человека, который подворовывал, конечно, лекарства и мудрил с отчетностью, но все-таки был из всех зол самым меньшим. Интересно, он-то почему?.. Ему вообще бояться нечего, пенсия давно в кармане, в госпиталь Бурденко зовут на прекрасную должность, а если не в Бурденко, так этот человек и на гражданке не пропадет...
Плац, куда Таня с Алексеем пришли, уже заполнялся народом, в сторонке, фырча двигателем, стояла свежепокрашенная клубная машина, под трибуной два бойца устанавливали звуковой усилитель "Тесла" и тянули длинные провода к общежитию. По асфальту, пиная камешек, прогуливался перед толпой озабоченный подполковник Старостенко, неподалеку от него, яростно размахивая руками и покрикивая на солдат, суетился начальник клуба. Со стороны парка доносились звуки моторов и азартные, как на футболе, вопли водителей .
— Николай Иванович! — протолкавшись к Старосте, Таня увидела, что тот совершенно бледен. — Что тут будет?..
— А-а, Танюша, — замполит покачал головой и двумя пальцами взбил усы. — Да так, ничего, просто тренировка.
— Сегодня один развод уже был. Теперь что — с музыкой ходить будем, песни петь? — Таня с неудовольствием поглядела на голубую коробку усилителя.
— И с музыкой, и петь, — вздохнул Староста. — Знаешь, куда командир поехал?.. Из округа звонили, сказали, что президент хочет видеть торжественное прохождение личного состава и техники. Кроме того, от себя они добавили, что какой-нибудь концерт тоже не помешает. Вот Незванов и помчался. Разве все это в человеческих силах? Попробует их уговорить, чтобы хоть концерт отменили, а то мы вообще здесь повесимся.
— А красить Пушкин будет, пока мы тут песни поем? — удивилась девушка.
— Милая, да по мне — пусть хоть развалится все, — развел руками Старостенко. — Таким старым динозаврам, как я, чем меньше потрясений, тем лучше. Ничего, все это шоу только на пару часов.
— Мы сегодня, между прочим, пару часов уже маршировали.
— Погодите, вы сказали — техника? — рядом появился хмурый Леша. — Но техника не на ходу. Половина машин без двигателей стоит! Вроде договорились, что президент заглянет в автопарк, и все. Вы поймите, нашу технику реально только посмотреть, потрогать, а вот п р о й т и она не может!
— Я-то понимаю, — вздохнул замполит. — Ты это начальству объясни. Или прямо президенту. Приедет он, а ты выйди к нему и скажи: так, мол, и так, Борис Николаевич, ни хрена у нас не работает, запчастей нет, крышки трамблеров на свои деньги покупаем, так что не взыщите — обломались вы с парадом!.. Тебе за такую смелость сразу орден дадут. Догонят, и еще раз дадут. А потом похоронят с почестями.
— Боже мой, я же зампотеху русским языком объяснял! — в отчаянии Алексей сорвал с головы кепку и взмахнул ею в воздухе.
— Все зампотех понимает, — Староста положил ему руку на плечо. — Но что он может сделать? Разве что шею помыть и веревку приготовить.... У нас будут большие перемены, ребята, я это поджелудочной железой ощущаю. У китайцев есть проклятие: "Чтоб тебе жить в эпоху перемен!". Вот мы и испытаем это на своей шкуре...
Показался Крюгер, подтянутый, наглаженный, с алой начальственной папкой под мышкой. Моментально, без команды и понуканий, полк выстроился в шесть больших "коробок" и замер, бездыханно таращась на начальника штаба, словно тот принес известие о войне. Таня убежала к медикам, Алексей — к первому узлу, а Старостенко, кряхтя, взобрался на трибуну и встал позади Крюгера, заставив, должно быть, половину народу подумать: "Эх, жалко, топора у тебя нет...".
— Равняйсь! — держась за микрофон, рявкнул подполковник Урусов. — Смирно!.. Вольно. Итак, мальчики и девочки, — голос его сделался спокойным, — ситуация у нас самую малость обострилась. Мы рассчитывали пройти один раз в полевой форме, показать президенту нашу красивую территорию, быстренько провести его по казармам, на секундочку заглянуть с ним в парк, не давая ничего трогать руками, и мирно завершить дело банкетом. Для отвлечения внимания я даже выпросил на двадцать восьмое оркестр комендатуры — пусть себе пиликает потихоньку, пока президент гуляет и восхищается.... Но сегодня, буквально сорок минут назад, нас с вами осчастливили: все будет гораздо хуже.
Полк едино вздохнул и начал вспоминать молитву "Отче наш".
— Во-первых, — Крюгер начал загибать свои неправдоподобные пальцы, — никакой полевой формы. Сейчас откроют вещевой склад. Всем, у кого нет, получить парадную!
Строй тихо взвыл, и начальник вещевой службы с видом приговоренного к смертной казни уставился в асфальт, обдумывая, наверное, что бы такое завещать детям, кроме своей служебной жилплощади.
— Во-вторых, — сказал начальник штаба, — прохождений будет три. Сначала торжественным маршем, затем с песней, а после этого пройдет боевая техника полка.
Зампотех Панченко (по кличке Пончик) стоял молчаливый, торжественный, как на похоронах, и взгляд его сделался вовсе отсутствующим.
— В-третьих, — Крюгер, кажется, получал удовольствие от всеобщего испуга, — от нас хотят концерт. Артистов пригласить мы не успеем, так что придется обойтись своими силами. Объявляется конкурс: "Алло, мы ищем таланты!". Все, кто хоть что-нибудь умеет, неважно что, петь, плясать, показывать фокусы — всем после развода подойти к подполковнику Старостенко. Таланты будут освобождены от участия в ремонте.
В рядах солдат немедленно зашевелились и оживленно зашептались юные дарования, которых оказалось на удивление много, едва ли не половина всех присутствующих.
— Далее, — начальник штаба слегка помрачнел. — А теперь о самом плохом.
Над головами полка, прямо в воздухе, материализовался огромный знак вопроса: "А что, и еще хуже бывает?..".
— На торжестве будет присутствовать командующий округом. Если президенту хоть что-то здесь не понравится, наш полк вылетает с этой территории и передислоцируется в Балакино!.. Навсегда!
"О, Боже, — обреченно произнес чей-то тихий голос рядом с Таней, — мама, ну, почему ты тогда аборт не сделала?..".
— Это пока все, — смилостивился Крюгер, видя, в каком расслабленном ужасе пребывают его подчиненные. — А сейчас будем тренироваться красиво ходить и с выражением драть глотки. Командирам подразделений — произвести перекличку личного состава!.. Где начальник первого узла? Ах, да.... Кстати, и еще! Требуется перегруппировка, женщины пойдут отдельной "коробкой"!
— Но женщин мало, — Старостенко стоял довольно близко к микрофону, и все услышали его негромкий предостерегающий голос.
— Ничего, — отозвался Крюгер так же тихо. — Это необходимо, иначе они нам строй собьют. Ни одна тетка не в состоянии идти в ногу с солдатами, чисто физически, я видел, как они семенят, в шаг не попадают — это жуть в полосочку! — голос возрос до масштабов плаца. — Все поняли?!..
Тане в голову только что пришла мысль, и она развивала ее, глядя, как начмед бродит вдоль строя и напряженно шевелит губами, считая женщин. "Балакино далеко. Лешик говорил, километров шестьдесят от Кольцевой или даже больше. Для полка это конец, особенно для тех, кто живет с другой стороны области. Для Альки это тоже конец, дорога из Быково в Балакино будет занимать у нее часа четыре в один конец. Я еще как-то выкручусь, все-таки живу сейчас в Москве. А другие? Половина сразу уволится или переведется, и они наберут новых людей из местных жителей. Алька первое время будет ездить, у нее выхода нет, она же без своего Голубя загнется. Но потом даже ее энтузиазм такого не выдержит, и она плюнет на армию и вернется на свой хладокомбинат штамповать эскимо. Ее не будет, других не будет, все тут изменится. Старик, естественно, сразу исчезнет, на кой черт ему сдалось это Балакино, раз в госпиталь зовут.... Так что здесь делать мне, если все так и повернется?..".
Женщина выстроили крохотной отдельной "коробочкой". Смотрелись они смешно и странно: часть — толстые, неповоротливые, в разноцветной обуви и таких же разноцветных майках под формой, часть — молодые, красивые, с модными прическами и яркой косметикой, еще часть — ни то ни се, какие-то серые штабные мышки. На всех поголовно камуфляж сидит как-то не так, как на офицерах, наверное, из-за особенностей женской фигуры, и со стороны кажется, что одеты они в пижамы... Таня оглядела своих соседок по шеренге: "Какой ужас. Он что, не понимает, что нас нельзя строить отдельно? Среди солдат мы могли хоть как-то затеряться, а так — все на ладони, смотри и смейся!..".
— Почему не все женщины присутствуют? — сурово поинтересовался Крюгер. — Майор Куклин, вы назначаетесь командиром этого подразделения. Пересчитайте свой личный состав и доложите.
Под общие смешки молоденький майор из продовольственной службы подбежал к женской коробке, по-быстрому произвел подсчет и унесся к трибуне.
— Как — тридцать девять?! — заорал Крюгер, услышав его доклад. — Тридцать девять из шестидесяти трех?! А остальные, что, голубая кровь? Развод не для них придумали?!..
Куклин что-то жалобно бормотал, переминаясь с ноги на ногу.
— А это не мое дело! — ответил начальник штаба, глядя на него сверху, словно бог с Олимпа. — В санчасти, на коммутаторе и в столовой женщин можно заменить солдатами! Ничего страшного, никто у нас от этого не умрет. Займитесь, товарищ майор, и чтобы завтра утром тут стояли все! Тоже мне, понимаешь, занятые какие... Солдат у нас много, двадцать человек можно изъять безболезненно. А женщины все наперечет! Не дай Бог, кто-нибудь спросит, почему я их на плац не выгнал!.. Идите!
Куклин вернулся, красный и взбудораженный, и занял свое место на правом фланге.
— Полк, равняйсь! — скомандовал Крюгер. — Смирно! К торжественному маршу, поротно, одного линейного дистанция! Равнение направо! Полк, напра-во!!! Шаго-ом марш!..
В эту секунду над плацем неожиданно для всех грянул военный марш, и "коробки" тронулись.
У Тани неплохо получалось ходить строем, но теперь, когда женщины образовали отдельное подразделение, у нее возникла серьезная проблема: не наступать на пятки впереди идущей. Средних лет тетенька перед ней двигалась странным подпрыгивающим шагом, широко размахивая руками и шевеля острыми лопатками, как крыльями. Ее тощий зад вихлялся из стороны в сторону так, что создавалось впечатление, будто она явилась сюда заниматься спортивной ходьбой, а не строевой подготовкой. Это было бы, конечно, смешно, если бы странная дама элементарно не мешала Тане идти.
— Живее, живее! — микрофонный голос Крюгера с легкостью перекрывал звуки музыки. — Левой! Левой! Раз, два, три! Шире шаг!.. Я не виноват, что вы привыкли сидеть, а не ходить!
Музыка доносилась из рупора, установленного на крыше клубной машины: там Игорь, должно быть, поставил пластинку, причем сильно заезженную, поскольку сквозь марш иногда прорывались шумы, скрипы и тонкое посвистывание. Помехи раздражали. Все раздражало, даже невыносимо яркое солнце над нагретым асфальтом, поблекшая от жары зелень, небесная синева, плотный душный воздух.
— Почему так вяло?! — орал Крюгер с трибуны. — Мелодия играет пять с половиной минут, за это время вы должны сделать полный круг и занять свои места! У нас что, плац размером со Вселенную? Как вы ходите?! Зверинец!.. Левой, левой, отмашка рук! Раз, два, три!..
"Заткнись, придурок, и без тебя тошно... — Таня смотрела на ноги идущей впереди тетки почти с ненавистью. — Не могу я быстрее. Сам попробуй на моем месте помаршировать, а я на тебя сверху посмотрю и поизгаляюсь. Ишь ты, как командует.... Самого-то в строю нет, а орать все мастера...".
— Женщины! В чем дело? Идти не можете?.. Куклин, сегодня у вас радостный день: вы будете здесь тренировать наших милых дам до тех пор, пока они хоть раз не пройдут по-человечески. Зачет у вас буду принимать лично я! Вы поняли?.. Левой, левой! Почему у вас половина людей шагает вообще не в ногу, Куклин? Куда вы смотрите, о чем вы думаете?..
Куклин в этот момент думал о том, что и на "гражданке" люди живут, причем нормально живут, получше военных, и вообще — не обязательно быть майором, чтобы чувствовать себя счастливым, можно, в конце концов, и в охрану куда-нибудь податься. Глянув на его напряженное лицо, Таня чуть не рассмеялась, настолько этот молодой спортивный парень напоминал сейчас обиженного первоклассника, строящего планы мести нелюбимой учительнице. Впрочем, всем остальным, и ему в том числе, было не до смеха.
— Если кому-то тяжело поднимать ноги, — заметил Крюгер, наблюдая за мучениями прекрасной половины человечества, — то ведь служить вас никто не заставляет, можете идти в продавщицы, ради Бога, я не держу!
"А вот по тебе, милый, — Таня скрипнула зубами, — давно металлургический завод плачет, самый-самый горячий цех, чтобы мозги твои поганые там спеклись к чертовой матери...".
— Достаточно! — начальник штаба треснул кулаком по трибуне. — Так, полк, на месте... стой! Кру-угом! На исходные позиции шагом марш!.. Куклин, переставьте людей. Плетневу, Загородскую, Приходько, Гаджибекову — вперед. Всех, кто умеет ходить строем — вперед, пусть тянут остальных, пусть все на этих равняются!
Женщин перетасовали, выровняли. Музыка заиграла сначала. Тронулись по команде, загрохотали ногами по асфальту, выбивая из него белую пыль. Это было бесконечно: плац, небо, солнце, военный марш, скрипы заезженной пластинки, вибрация земли, любопытные детские мордашки в окнах общежития, тоскливые усы Старосты на трибуне, бело-сине-красный российский флаг, блеклая зелень ясеней за бетонным забором, газонная травка, голубой усилитель, провода. Прошли круг, остановились. И снова, без передышки:
— К торжественному маршу! Поротно! Одного линейного дистанция! Равнение направо! Полк, напра-во! Шаго-о-ом марш!!!..
И снова — рука солдата Игоря переставляет иглу на черной поверхности пластинки.
— Шаго-ом! Марш!..
Таню толкнули в спину:
— Плетнева! Не лети, девчонки не успевают!..
Новый круг. По телу льется пот, ноги в туфлях мокрые, спину сводит от напряжения. Покурить бы, посидеть, глаза закрыть. Все слилось в сплошную пеструю стенку, отдельных предметов уже не различить, и больше не имеет значения, где ты находишься, потому что мерный, автоматический шаг в строю лишает тебя сознания, ты уже не здесь, ты — где-то, ты — далеко.
— Плохо! — Крюгер сердито выдохнул в микрофон. — Отвратительно! Особенно женщины! Учтите, дамы, пока не научитесь ходить, вас будут гонять по кругу, даже если вы тут у меня умрете! Мы найдем, кого вместо вас поставить на покраску подоконников. А вы будете ходить!.. Полк, равняйсь. Смирно. К торжественному маршу!..
Когда объявили перерыв, все буквально попадали на газоны, на бордюры, на скамейки в общежитской курилке и даже прямо на асфальт, дыша, как загнанные лошади. Из рупора, торчащего на крыше клубной машины, полилась песня: "Гуд бай, мой мальчик, гуд бай, мой миленький, твоя девчонка уезжает навсегда. И на тропинке, и на тропиночке не повстречаемся мы больше никогда...". К Тане пробрался взмыленный Алексей с покрасневшими от солнца глазами и слипшейся от пота челкой:
