Книга 3_Клятва графа Калиостро

'Плевать, чем всё закончится, но я сбегу, — решила Тамара. — Надо только выгадать время. Не убьет же он меня, в самом-то деле? А если так и дальше пойдет, я или свихнусь, или повешусь'.

Случай скоро представился: у нее был назначен бизнес-ланч в ресторане. Пока Костя караулил в 'Ленд Ровере', а потенциальные партнеры изучали меню, Тамара извинилась и вышла в дамскую комнату. Отправив телефон в турне по сточным водам, она ускользнула из ресторана через черный ход и поймала такси.

— Куда едем? — молодой таксист мигом оценил платежеспособность клиентки.

— В Нижний, в... — Тамара, не задумываясь, назвала адрес родного стриптиз-клуба. — Чем быстрее доедем, тем больше получишь.

Домчали ее в рекордные сроки. Бездумно глядя на мелькавший за стеклом пейзаж и дорожную разметку, которая смазывалась в одну грязно-белую линию, женщина гадала, спохватился ли Костя? Ищут ли ее с собаками? Сколько убытков понесет ее фирма? Она не ощущала радости — только сосущую пустоту где-то за грудиной. Долгожданная свобода не пьянила уже потому, что цена за нее обещала стать неподъемной.

Тамара легко отыскала знакомую вывеску. Охрана у входа встала в позу: дескать, время нерабочее, вечером приходи, и муж потом спасибо скажет.

— Сомова позовите, — при слове 'муж' в горле внезапно пересохло, и Томе пришлось 'гхыкнуть' несколько раз, прежде чем способность говорить вернулась.

Удивились, но позвали. Администратор Дима Сомов почти мгновенно узнал Амиру в этой холеной женщине, не пойми каким ветром занесенную под дверь стрип-клуба, цепко ухватил за запястье и поволок к себе в кабинет.

— Совсем хреново, да? — спросил он, поджигая ей очередную сигарету.

Тамара, совсем как в старые добрые времена, устроилась на сомовском столе, закинув ногу на ногу, и хлебала ром из кружки с отколотым краем. Рома у Димки было в достатке, а вот с посудой — вечный напряг.

— Да пошло оно всё, — просипела она. — Главное, здесь меня искать не будут. Не сразу, точно. А как найдут — шмальнут к чертовой матери. Ну и хрен со мной!

Пьяная Лазутина рассмеялась дебильным смехом, сломала о пепельницу недокуренную сигарету, грохнула кружкой по столешнице и потянулась к пуговицам шелковой блузы.

— Дим, — проворковала она с мелодичностью напильника, — а хочешь — трахни меня! Хочешь? Ты же всегда хотел, я знаю, а я такая ду-ура была...

Через три часа Тамара, как убитая, спала на широкой кровати в квартире двоюродного брата Сомова. Когда вышеупомянутый брат вернулся с работы, он грубо растолкал спящую красавицу и сунул ей в руки пакет. В пакете оказались кудрявый черный парик, какая-то косметика и свернутая неаккуратным узлом одежда.

— Значит, так, — процедил сомовский брат, начавший лысеть крепыш с белесым шрамом над левой бровью. — С Мишей Лазутиным я ссориться не хочу. Переночуешь здесь, а завтра — чтобы духу твоего здесь, поняла?

Тамара кивнула, сжимая слабыми от пережитого напряжения пальцами пакет.

— Наличка есть? — продолжил допрос крепыш.

— Тридцать рублей (имеется в виду тридцать тысяч рублей — прим. автора). Остальное на кредитках.

— Можешь засунуть их поглубже, свои кредитки. Завтра, в одиннадцать утра по Москве, по этому адресу, — он вытащил из кармана джинсов клочок бумаги, — тебя будет ждать наш человечек. С документами, билетом и чутком налички. Потом ловишь частника и чешешь по второму адресу, на дачу какой-то Димоновой шалавы. Ляжешь на дно, недельки на две, и лети, жар-птица. Билет примерно на то число будет. Запомнила?

— Да. С-спасибо, — прошептала женщина.

— Димону спасибо, помочь решил по старой памяти. Нравишься ты ему, видите ли. Тля-конопля! — забавно ругнулся сомовский брат. — Придурок чертов.

* * *

Я пробормотала набившее оскомину заклинание, подзывая тяжелый таз с грязным бельем. Таз оторвался от пола едва ли метр, накренился и вывалил содержимое на линолеум, плюхнувшись сверху. Догадываясь, что толку будет мало, всё равно повторила заклинание. Наудачу. Таз не шелохнулся. Я вздохнула и потянулась к куче на полу. Здравствуй, обычная жизнь! Давно не виделись. Проходи, располагайся. Будь как дома.

Расставаться с магией было не жалко. Не стану лукавить: обидно (столько выучила, столькому научилась, и всё напрасно?), но совсем капельку. Наигралась, и хватит. Дети важнее. Зато теперь понятно, почему меня так настойчиво тянуло свернуть горы.

Когда Артемий говорил, что рано или поздно мне придется распрощаться с чародейством, я и подумать не могла, что это 'рано' наступит так скоро — и трех недель не прошло! Штирлицы великодушно оставили мне резерва на день-другой, но уже без почетного права преобразования пространства. Могу на ауры посмотреть, слабенький морок от реальности отличить и... собственно, всё. Остальное — детям. Всё лучшее, ага.

Вспомнив реакцию Воропаева на мои новости, не сумела сдержать улыбку. Распечатку на кровати я, честное пионерское, оставила не специально. Хотела убрать, но отвлеклась на приезд рыболовов, и как-то само вылетело из головы. Картина маслом: муж стоит посреди нашей спальни с зачитанным до дыр заключением. Глаза мечутся по строчкам, губы безмолвно шевелятся. Меня он не замечает. Кажется, он не замечает вообще ничего, кроме этих листов бумаги. На полу валяется чашка без ручки, и в тех местах, где они с ручкой только что были единым целым, она скалится белой керамикой. Пролитый кофе медленно впитывается в палас.

Я стою у двери, боясь пошевельнуться, как маскирующийся жук-палочник. Жду.

Выучив заключение наизусть, обескураженный Артемий кладет его обратно на покрывало, очень медленно. Потом резко разворачивается ко мне и, не сделав ни шагу, вдруг оказывается рядом. Знакомый, пронизывающий до печёнок взгляд. За пару коротких секунд радужка успевает сменить свой цвет раз десять. Мою ауру зондируют, наверное, до самого дна, а меня вдруг посещает идиотская мысль: на УЗИ можно было не ходить, хватило бы надписи на лбу красным маркером.

— Что ж, это многое объясняет, — ставит диагноз Воропаев и опускается на кровать.

Спать в ту ночь мы так толком и не спали. Мужу было важно понять, принять и разобраться, а мне — выслушать его теорию на этот счет и успокоиться.

Так вот, согласно теории, я уникум во всех направлениях (на этот счет поспорила бы; вполне вероятно, что уникум тут вовсе не я). Больше одного ребенка за раз у ведьмы или от мага обычно не рождается, наш случай — один на тысячу. По словам мужа, у них там сейчас такая конкуренция, что ешь, молись, люби, и чем интенсивнее, тем лучше. Магия нужна им сейчас как кровь и кислород, так что недолго мне осталось властвовать над материей: темп роста и развития плодов восстанавливать резерв в полной мере не даст, всё же в магии я птичка низкого полета. А выкачав всё волшебное из меня, они примутся за Воропаева, который и должен был стать для Штирлицев единственным донором Силы. Именно поэтому в семье, где ожидают необычного малыша, должен быть необычный родитель: либо отец, либо мать.

— А как же ты? Как же Галина? — удивилась я. — Как быть тем матерям-одиночкам, у кого нет магии?

— Резерв закладывается на пятой неделе внутриутробного развития. У Светлых он начинает пополняться самостоятельно в начале седьмой недели, у Темных — начинает качать Жизненную Силу из матери. Светлый без отца, если выживет, родится по человеческим меркам вполне здоровым, но как маг будет испытывать сильнейшую гипоксию и истощение. Резерв-то, считай, никакой, едва-едва хватает, чтобы выжить. Вспомни суточную норму хлеба в блокадном Ленинграде. Тут та же кухня.

— Разве Темным не проще? Источник всегда при них.

— Как ни странно, нет. Эмбрион сосет всю энергию без разбора. Фильтровать ее он еще толком не способен. Это как пищеварение: нужно расщепить сложное на простое, усвоить полезное и вывести вредное, а откуда эмбриону взять полноценный ЖКТ, сама подумай? Всё равно что кормить месячного грудничка котлетами по-киевски. Питаться он питается, но в анамнезе с рождения — всевозможные неврозы, повышенная возбудимость, тревожность. Лечить можно, но долго и сложно. Не говоря уже о том, что за одиннадцать месяцев он сократит жизнь своей матери лет на пятнадцать. Так что, любовь моя, еще неизвестно, кому проще.

— Жестокий у вас отбор, — пробормотала я.

— Есть такое дело. Темные не стремятся создавать семьи, а учитывая патологическое нежелание многих ведьм портить фигуру, численность в основном восполняется за счет простых женщин. Светлые недалеко от них ушли, к сожалению.

— С вашим подходом к демографии через сто пятьдесят лет на Земле не останется и десяти магов, — я помнила соответствующую статистику, поэтому прикинуть сроки могла.

— Через сто пятьдесят лет население Земли перевалит за пятнадцать миллиардов, и Земля лопнет, — мрачно парировал Артемий. — Ну да ладно, не о том речь.

Действительно, занесло нас в какую-то нехорошую степь. Надо срочно уходить в хорошую. Через шесть месяцев я стану мамой сразу дважды: для мальчика и для девочки. Положа руку на сердце, имею полное право 'забить' на женскую консультацию, километровые очереди 'на кровь' и прочие продукты жизнедеятельности, одышку, отеки и иже с ними — в отсутствие всего этого мне готовы поклясться на чем угодно. Мы пережили два месяца неопределенности и двенадцать самых опасных недель, это главное. Мне можно не опасаться никаких болезней, кроме тех, что передаются через кровь, а Штирлицы никуда от меня не денутся, если, конечно, воздержусь от экстремальных увлечений и вредных привычек. О колбасе, сосисках, майонезе и кетчупе, лапше быстрого приготовления и прочих радостях бедного студента придется забыть — только натуральные, экологически чистые продукты. Никакой синтетики, никакой химии, никакой магии...

— Давай обговорим условия моего заключения чуть позже? — жизнерадостно предложила я.

Воропаев ухмыльнулся, но потом вновь посерьезнел. Было видно, что творческая работа мысли помогает ему усваивать новую информацию. Еще немного, и нас накроет. Знаем, плавали.

— Вер?

— Что? — я кусала губы, напрасно сдерживая улыбку.

— Это, правда, правда? — он кивнул в сторону распечатки, лежащей на тумбочке. — Ну, что у нас... их двое. Ты сама видела?

— Правда-правда. Я сама видела, — потянувшись к тумбочке, взяла распечатку и внимательно рассмотрела черно-белый снимочек. — Картина подлинная, экспертов звать не будем. Ты же мне веришь?

Вместо ответа муж взглянул на портрет работы принтера доктора Комаровой и перевел взгляд на меня. А я вдруг вспомнила наш давний-предавний разговор в палате.

Дети, к твоему сведению, — это самое дорогое, что может быть в этой жизни. И не важно, кем они будут, если это твои дети.

— Я люблю вас, — тихо сказал Артемий.

— А мы — вас, — подмигнула я немного смущенно. Щелкнув пальцами, отправила бумаги обратно на тумбочку и погасила свет. — Будильник ставить или смысла нет?

— Да не ставь, Печорин всё равно скоро проснется... Вера?

— Ммм? — я привычно устроилась у него под боком. Чувствую, даже пожарь Печорин обещанных котлеток, раньше двенадцати не проснусь.

— Спасибо, что вы у меня есть.

* * *

Едва я запихнула последнюю наволочку в стиральную машину, как на кухню заглянул Пашка. С тетрадями. У его ног, из расчета 'вдруг и мне что-то обломится', отирался вечно голодный Арчибальд.

— Проверишь? — мальчик сунул мне тетрадки, а сам потянулся к открытой коробке с конфетами, к которой я периодически 'прикладывалась'.

Я вытерла руки о передник, включила чайник и, почесывая собаку по лоснящейся макушке, с минуту погипнотизировала ровные ряды кружочков, крючочков и палочек. Понятия не имею, что тут проверять. Ну палочки, ну ровные. Почерк будет аккуратным.

— Всё правильно, ты молодец.

— Ага, спасибо, — Пашка забрал у меня труды рук своих и покосился на часы.

— Совсем чуть-чуть осталось, — я перехватила его тоскливый взгляд. — Она обещала прийти к пол-одиннадцатому, а сейчас уже десять.

Ровно в пол-одиннадцатого заголосил дверной звонок. Когда ей это нужно, Галина пунктуальна до тошноты. Мигом повеселевший Пашка, не выпуская из рук тетрадей, потянул меня в прихожую. Открывать дверь сам, даже посмотрев перед этим в 'глазок' и убедившись, что за дверью свои, он до сих пор побаивался.

— Пашка, подожди! — спохватилась я. — Надо Арчи закрыть.

Заперев домашнего любимца в спальне, мы распахнули дверь куда более опасной зверюге.

— Проходите, — холодно сказала я.

Галина растянула губы в дежурной улыбке и первым делом уставилась на мой живот, хоть и маленький, но уже достаточно заметный. Павлик с радостным воплем повис на матери.

— Вы еще не готовы? — тонкие губы в слое яркой помады искривились.

— Я уроки делал, это долго, — оправдывался мальчик. — Мам, мы ведь пойдем в кино?

— Обязательно, милый, — голос Галины несколько смягчился, — но сначала ты как следует оденешься, потому что на улице холодно.

Пашку одевала я. За всё то время, что он жил с нами, мы оба уже настолько привыкли ко всяким мелким совместным ритуалам вроде одеваний, прогулок и сказки на ночь, что совершали их машинально, не вспоминая, кто тут мать, а кто... просто Вера. Пашке нравилось, когда с ним возились; мне нравилось возиться; Артемий радовался, что мы ладим. Единственный, кто 'слегка' выпадал из идиллии — это Галина.

Она топталась рядом, действуя на нервы. Вроде и магии в ней теперь не больше чайной ложки, однако острую неприязнь ко мне излучает волнами. В животе будто что-то перекатилось.

— Воропаев на обед придет? — поинтересовалась рыжая ведьма.

— Говорил, что постарается, но обещать не будет. У них там аврал.

Галина довольно хмыкнула.

— Помню-помню я эти его авралы. Один такой с ним как раз под новый год случился. Смотри, девочка Верочка, не проворонь момент. Для кого-то перемены в жизни — к лучшему, а для кого-то...

Ее змеиная улыбочка просверливала меня насквозь. Ответила бы, да перед Пашкой стыдно. Вечером всё мужу выскажу, ох выскажу! Если хочет, чтобы его бывшая таскалась к нам в дом, пусть сначала приобретет ей черные очки и намордник!

— А ты, собственно, почему дома сидишь? — зашла с другого боку Галина.

— Захотелось, — неоригинально, зато прилично. Поправила шапочку на Пашке, одернула куртку. — Ну вот и всё, можете идти.

— Папе позвони, — с тяжким вздохом напомнил мальчик. Не такой он маленький, чтобы не понимать, на что всё это смахивает.

Воропаев, судя по голосу, маялся на очередном сборище а-ля 'я ваш новый главврач, я должен проводить совещания; совещания мне, больше совещаний!' В том числе по субботам. Повезло, что у меня сегодня день не приемный, а все 'хвосты' по бумажкам заранее подчистила. Учитывая, что руководит нами теперь ни кто иной, как дедушка Вероники Ермаковой, Никита Антонович, веселого там не просто мало — веселого нет. В моде массовый депресняк и тотальные сокращения. Дедуля из кожи вон лезет, чтобы пропихнуть во все дырки своих людей. Нас с Артемием он, понятное дело, на дух не переносит. Благо, Ника не совсем дура, ее муж кормит — зачем возвращаться? Но разок продефилировать по отделению она всё же не поленилась.