Перемирие

— Взялась за ум? — негромко сказал он.

— О чем ты?

— Ты знаешь

— Да, — пробормотала я, — наверное, знаю.

И улыбнулась в ответ.

Мы долго сидели так, согреваясь теплом друг друга. Солнце поднималось все выше, воздух потеплел. Ветер, несколько раз менявший направление и дувший то с востока, то с юга, наконец, улегся. Я встала, потягиваясь и распрямляя затекшие ноги, и огляделась вокруг, удивляясь.

Это было странное место. Огромное — казалось, бесконечное — серое плато тянулось до самого горизонта, пересеченное трещинами, засыпанное каменным крошевом. Ветер улегся, ни единого движения не чувствовалось в холодном воздухе. Я оглядывалась вокруг, машинально приглаживая волосы. Какое странное место! Какое-то совершенно нереальное, словно бы абстрактное. Я все вспоминала тот мир, который видела глазами дарсая.

— Странное место, — негромко сказал дарсай, поднимаясь на ноги.

— Да, — согласилась я.

Он шагнул ко мне и обнял за плечи, прижимая к себе. Я прислонилась к нему и подняла голову, заглядывая ему в лицо. Он улыбнулся.

— Очень странное место, — сказал он, — Какое-то неправильное.

— Да.

— Надо идти.

— Куда?

Он погладил мое плечо.

— Ты знаешь, о чем я думаю? — сказала я.

— Знаю.

— А я знаю, о чем думаешь ты.

— И это я тоже знаю.

— Похоже, правда? — сказала я немного погодя.

— Да, — сказал он, — Очень.

— Я не знала, что так бывает. Так бывает?

— Нет, — сказал дарсай, — Это совпадение, не более того.

Но я не верила в то, что это совпадение. И сам он не верил в это. Для идущих по путям духа не бывает совпадений, да, в сущности, их не бывает вовсе.

— Да, — сказал вдруг дарсай, — да, ты права. Но я знаю об этом больше, чем ты, тцаль. Просто похоже.

— А небо? — сказала я, уже сознавая, что он прав, и просто дурачась, — Ты видел, какое сегодня небо было с утра? Такого неба не бывает.

— Ладно, — сказал он, — думай, что хочешь. Нам надо идти.

Он выпустил меня. Нагнувшись к веклингу, дарсай что-то сказал ему и, взяв за руку, помог подняться на ноги. Веклинг жалко улыбался, покачиваясь на неуверенных ногах.

— Ты идти сможешь? — спросила я.

Он только кивнул.

Мы медленно шли, спотыкаясь, тащились, как маленькие паучки по огромной поверхности стола. Каменная крошка хрустела под нашими ногами, то и дело встречались трещины, чаще небольшие, но попадались и такое, через которые приходилось прыгать. Сначала идти было легко, но потом странность обстановки, бесконечность этого плато, холод сделали свое. Мы не разговаривали. Воздух был неподвижен.. Слышен был только скрип каменной крошки под нашими ногами, иногда кто-то спотыкался и тут же выравнивал шаг. Мы шли поодаль друг от друга — в застывшей тишине...

Вдруг раздались резкие птичьи крики, целая стая, перекликаясь, летела над нашими головами. Я подняла голову, глядя на них, — сотни маленьких черных силуэтов, быстро-быстро они махали крыльями, а то вдруг, раскинув крыльями, планировали на воздушных потоках. Они кричали и кричали, и эти тоскующие звуки наполняли воздух. Пройдя несколько шагов, Вороны тоже остановились и подняли головы, глядя в небо. Как сказал поэт:

Лишь стаи гусей

Кричат среди облаков.21

— Как они кричат! — сказал веклинг, потирая лоб.

Дарсай подошел ко мне и обнял за талию. Я закрыла глаза. И почувствовала, как он целует мои волосы. Такое легкое прикосновение.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— И правда, — вдруг сказал дарсай, — странно они кричат.

— Я устала.

Он снова поцеловал мои волосы.

— Ну, что, идем? — крикнул веклинг.

Мы молча двинулись дальше. Дарсай шел рядом со мной, не снимая руки с моей талии. Птицы все кричали над нами, сотни и тысячи птиц, улетающих куда-то в зимнем белесоватом небе.

Может быть, это покажется странным, но я не горевала о своих ребятах, даже не вспоминала о них. Их так много прошло через мою жизнь и умерло на моих глазах — безымянных мердов, адраев, торренсов, кейстов. И каждый из них был личностью, и ни об одном я потом не вспомнила. Жизнь Охотника — как огонек на ветру, в любой момент может погаснуть, и не стоит сожалеть о ней.

Скоро стемнело. Рука дарсая с моей талии переместилась на плечо и довольно ощутимо давила на него. Дарсай шел, опустив голову, и я чувствовала, что он уже совсем вымотался.

— Все, — сказал он вдруг, — все, хватит на сегодня.

Он выпустил меня и сел прямо там, где стоял. Я опустилась рядом на колени, притянула его к себе и прижала его голову к своему плечу.

— Устал?

— А то ты не чувствуешь, — буркнул он.

Веклинг подошел к нам и сел рядом, обхватив колени руками.

— Холодает, — сказал он.

Дарсай высвободился из моих объятий и лег на каменную поверхность, вытянувшись во весь рост. Он устроил голову у меня на коленях и закрыл глаза. Я погладила его волосы, он вздохнул, но ничего не сказал. Веклинг молчал, и я тоже молчала.

Сгущалась ночная тьма, птицы все кричали и кричали.

— А знаешь, — вдруг сказал веклинг, — ведь когда-то он был очень красив.

Я невольно улыбнулась.

— О чем ты?

— Это правда...

— Да, нет, я верю, — сказала я и, наконец, решилась, — Глядя на тебя, совсем не трудно поверить в это.

Молчание было мне ответом.

— Он ведь твой отец? Вы очень похожи. Это так?

— Мне восемьдесят лет, а ему сто девяносто. Он может быть мне и прадедушкой, и прапрадедушкой. Мы ведь не знаем своих родителей.

— Вы, правда, похожи.

— Я знаю, — печально отозвался веклинг.

Мы замолчали. Кричали птицы. Вокруг была темнота и пустота. Как сказал поэт:

Отчетливо в небе

Видны парящие птицы,

Безлюдно и тихо.22

Только вот их видно не было, но они словно летели перед моими глазами, так ясно я представляла их.

— Послушай, — сказала я, вдруг развеселившись, — Я давно интересовалась вот чем.... Слушай, среди Воронов действительно нет женщин, или это слухи?

— Что же, я, по-твоему, вырос, как груша на дереве?

— Так что же? Это слухи?

— Слухи. Но, наверное, скоро это станет правдой.

— О чем ты?

Он ответил не сразу. Я тронула его руку, веклинг усмехнулся, поймал мою руку и пожал ее.

— У нас никогда не жаловали рождение девочек. Само понимаешь, никого это не радовало, — негромко сказал он, — У нас много детей умирает в раннем детстве. Знаешь ведь, какой у нас климат.... Хотя ты, наверное, не знаешь, — вдруг добавил он.

— Знаю, — сказала я, — Я бывала в глубокой пустыне. Пару раз.

— Постоянные засухи, перепады температуры, нездоровая вода. Я не говорю, что у нас плохой климат. Здесь гораздо хуже, — добавил он со смешком, — Но жить у нас нелегко, и не каждый выдержит это. Дети часто умирают — от болезней, от нехватки пищи. Никто же не будет отнимать еду у будущих воинов, чтобы накормить ребенка, из которого может вырасти всего лишь самка. Их ведь не нужно слишком много, если их будет недостаточно, всегда можно найти подходящих...

— На нашем берегу, — сказала я.

— Да. Но ваши женщины рожают от нас только мальчиков, уже не знаю, почему так происходит. А в наших деревнях все больше и больше ваших женщин, потому что наши во множестве умирают еще детьми. Никого это не заботит, сама понимаешь. В той деревне, где я родился и куда обычно приезжаю, вообще нет каргских женщин. И во многих деревнях так, редко-редко можно встретить карганку. Может, скоро их вообще не останется...

Я услышала в темноте его странный сдавленный смех.

— Вот объясни мне, — сказала я, — У вас это по плану?

— Что?

— Ну, вы ездите туда — по плану? Раз в неделю, раз в месяц, или когда у вас возникает зов плоти, желание? И когда вы приезжаете туда, вы хватаете первую попавшуюся, или выбираете, или ездите к одной?

— О, влюбленная девочка.

— Нет, я не о любви говорю. Я о другом. Ну, понимаешь, я, например, не стану спать с кем попало. Я найду того, кто мне понравиться, и не только внешностью. Я найду того, чьи мысли будут созвучны с моими мыслями и устремления с моими устремлениями. А ты, что же, хватаешь первую, кто попадется тебе навстречу?

— Они все одинаковы.

— Я тоже женщина.

— Ты — тцаль, — сказал он, — Это совсем другое.

— Почему? Или ты думаешь, что я по-другому устроена? Когда рассветет, я тебе покажу...

— Не надо, — засмеялся веклинг, — Я верю.

— Так в чем дело?

— Ну, — сказал веклинг, снова дотрагиваясь до моей руки. Голос его стал серьезным, — я объясню тебе, если ты хочешь. Понимаешь, зов плоти — это для харадаев. Ты не обижайся, — быстро прибавил он, — Видно, у вас все иначе, если тцаль и урожденная espero завела со мной этот разговор.

— Да. Совсем иначе.

— Может, поэтому вы не можете догнать нас на пути духа?

— Что ты сказал?

— Ничего.

— Так ты не испытываешь потребности в этом? И никогда не испытывал?

— Только в юности.

— Но ты ездишь в деревни?

— Да, — сказал он, словно удивляясь на мой вопрос.

— Зачем?

— Ты не понимаешь? — сказал он, — А мой долг перед народом? Ведь дети нужны.

— Много вы ему должны, как я посмотрю.

Веклинг усмехнулся, но промолчал.

— Мы все-таки разные, да?

— Да. Совсем разные...

— А он? — вдруг спросила я.

— Что он?

— Он ездит туда?

— Да. Он ведь еще не сонг.

— А сонги не обязаны?..

— У сонгов, — сказал веклинг, — нет уже никаких обязательств. Совсем никаких.

Мы замолчали. Закрыв глаза, я повторяла про себя: "никаких... никаких обязательств". Как странно, оказывается, я совсем не знала Воронов. Как это сочетается в их жизни — пути духа и все их эти обязательства перед народом, как они умудряются это совмещать и разбираются во всей этой путанице?

И вдруг я подумала: "Как он выглядел тогда? Как жалко, что я его тогда не видела". Нет, мне, в сущности, было безразлично, как он выглядит, но я не могла почему-то представить его — красивым. Я все пыталась вообразить себе его молодым, когда еще не было этих шрамов на его лице, когда он весил килограммов на двадцать больше и еще не умел читать мысли и предсказывать будущее...

Я слышала, как веклинг ложится и ворочается, укладываясь на каменной поверхности. К ночи сильно похолодало, и только голова дарсая грела мои колени. Скоро и я легла. Ночь была вокруг, глухая, темная, без единой звезды, и я смотрела в эту ночь. Казалось, что мы потерялись где-то между мирами, вокруг были только тьма и холод, холод и тьма... Я лежала, и подо мной был жесткий камень, а надо мной — морозная глухая ночь. Мне казалось, что я не засну; мне было так жестко, холодно и безумно.

Дарсай поднял голову с моих колен, приподнялся, потом сел.

— Что ты? — сказала я сонно.

Он что-то буркнул. Я видела, как в темноте светились его глаза. Он несколько минут просидел так, потом, словно решив что-то, подлез ко мне и лег рядом. Безошибочная рука легла на мое плечо, дарсай притянул меня к себе, и я ткнулась лбом в его плечо. Он погладил мои волосы, потом сильно прижал к себе мою голову (мой нос вдавился в его плечо, и я замотала головой, стараясь высвободиться, — не тут-то было).

— Krape, — сказал он мне тихо и жестко.

Я затихла, но глаза мои были открыты. Я чувствовала что-то в нем — кроме усталости, что-то странное. Что это было, я не могла понять. Такого я еще никогда не ощущала в Воронах. А дарсай, поглаживая мои волосы, вдруг сказал очень тихо и мягко, совсем не таким голосом, каким говорил "krape":

— Ты скоро найдешь свою крепость. Очень скоро. Ты рада?

— Я была бы рада, если б ты сказал, что я скоро вернусь на юг.

— Не скоро. Но ты вернешься туда... чтобы покинуть юг навсегда.

У меня мурашки побежали по телу. Я встряхнула головой, стараясь не испугаться, и сказала:

— Ты говоришь, как гадалка на ярмарке.

Он еле слышно усмехнулся.

— Ты не чувствуешь, — сказал он, — как что-то висит над тобой?

— Чувствую, — сказала я, — но я стараюсь не думать об этом.

— И зря. Все, спи.

Я послушно закрыла глаза. Дарсай скоро заснул, слишком измученный, чтобы обращать внимание на холод. Веклинг спал уже давно. Я долго лежала без сна, в дремотном оцепенении, но теперь мне было теплее, и я все-таки заснула.

Спали мы долго. Когда я проснулась, было уже совсем светло, наступал день. Было пасмурно и серо, холодный свет разливался повсюду. По небу плыли серовато-белые клочковатые облака, медленным-медленным было это движение, таким спокойным. Я смотрела на небо и не шевелилась. Вороны еще спали. Мне казалось, что мы остались где-то на краю мира. Это чувство возникло во мне еще ночью — смешное, детское чувство затерянности и оторванности от всего, что есть знакомого в мире. Ночь прошла, но при свете дня это чувство не исчезло, а только окрепло. Казалось, что на многие лиги вокруг нет ни единой живой души, и что нет ничего больше в этом мире, только ровная каменная поверхность плато — и небо.

Птиц больше не было видно. В холодном воздухе висела огромная, противоестественная тишина. Казалось, что мир просто кончился, и это все — то, что осталось после конца мира. Когда-то где-то я читала, что только в горах можно по-настоящему понять величие и древность мира, и сейчас я думала: может быть, это правда.

Осторожно я подняла руку дарсая, лежавшую на моем плече, выскользнула из-под нее, стараясь не потревожить Ворона. Такой был простор вокруг, от горизонта до горизонта тянулась только ровная каменная поверхность, и по небу плыли неспешные облака. Я оглядывалась вокруг с чувством чистоты и удовольствия, этот, в общем-то, унылый и безжизненный пейзаж, казалось, освежал мою душу. И тихо я сказала:

Плывут облака

Отдыхать после знойного дня.

Стремительных птиц

Улетела последняя стая.

Гляжу я на горы,

И горы глядят на меня.

И долго глядим мы,

Друг другу не надоедая.23

— Немного зноя не помешало бы, — промурлыкал позади меня голос дарсая.

Его рука обвила мою талию, и он притянул меня к себе.

— С чего ты вдруг стала читать стихи? — сказал он, наклоняясь к моему уху.

— О, — отозвалась я, немного смущенная, — эти стихи высыпаются из меня, как из дырявой корзины. Не обращай внимания. Как ты?

Я обернулась, заглядывая в его лицо.

— А ты? — сказал он, проводя рукой по моим волосам, — Тебе надо причесаться, златовласка. Есть у тебя гребень?

— Есть, ну, и что? Говори тише, а то разбудишь его.

Веклинг все еще спал. Он лежал, повернувшись на бок, и слегка согнув ноги в коленях. Дарсай покосился на него и усмехнулся. Взяв меня за руки, он заставил меня сесть, и сам сел сзади и стал распутывать шнурок, которым была завязана моя коса.

— Эй, — сказала я, — что ты делаешь?

— Давай сюда свой гребень.

— Ты причесать меня хочешь? Ты, что, с ума сошел?

— Давай-давай, — сказал его мягкий голос, а руки расплетали мою косу.

Мне стало смешно. Нагнувшись, я достала из кармана на поясе маленькую костяную расческу и через плечо протянула дарсаю. Пальцы в заношенной мягкой перчатке взяли расческу из моей руки.