Контуберналис Юлия Цезаря

После этого римляне отступил к песчаному холму и заняли круговую оборону, поместив лошадей в середине круга и сомкнув щиты. Но римляне, расположившиеся на склонах холма, оказались еще лучшей мишенью для вражеских лучников, которые стали их безжалостно истреблять. Атакой катафрактариев было довершено уничтожение отряда Публия. Пятьсот легионеров парфяне захватили в плен. А сын Красса приказал рабу заколоть себя. Другие римские командиры во избежание страшного и позорного плена, тоже покончили жизнь самоубийством.

А потом парфяне разгромили войска и самого Марка Красса. Смерть неудачливого полководца была ужасна. Ему в глотку залили расплавленное золото. Так жадный и алчный Красс получил свою последнюю и посмертную добычу.

* * *

И вот кабинет диктатора в курии Юлия, заваленный свитками, папирусами и табулами. Они в кабинете повсюду на столе, полу, на креслах, стульях. На стене большая карта Парфии. Цезарь внимательно ее разглядывает. С ним ее разглядывают консул Марк Антоний, начальник римской конницы Эмилий Лепид и другие известные и преданные Цезарю военачальники — Гай Вибий Панса Цетронион и Авл Гирций. Император чертит рукой воображаемые направления ударов римской армии против парфян, место ее дислокации и передвижение .

— Одна из серьезных опасностей — это тяжеловооруженная парфянская конница — катафрактарии и конные лучники, — начал полководец. — Именно эта сила и уничтожила нашего доблестного Марка Красса и его сына Публия и еще тысячи наших воинов. Римские командиры и солдаты ничего не могли сделать против как катафрактариев, так и лучников. Тяжелая конница, сплошь укрытая сталью, не дала прорваться нашим солдатом из окружения, а легкая конница просто расстреляла великим множеством стрел. Я долго размышлял, как против этой силы бороться. И вот что придумал...

Цезарь решительно скинул на пол кучу свитков и положил на стол рулончик, сделанный из многочисленных склеенных листов папируса. Полководец развернул его: на бумаге был изображен черными и красными чернилами план будущего сражения.

— Антоний, прижми здесь... — указал Цезарь на противоположный край плана, а сам придержал свой: для того, чтобы рулончик не свернулся.

Консул прижал своими сильными ладонями края схемы и взглянул на нее. Остальные военные советники обступили императора и принялись внимательно и с неподдельным интересом разглядывать кружочки, квадратики, прямоугольнички, цифры и стрелочки, начертанные рукой гениального стратега. Иван Родин тоже подошел поближе к столу, чтобы взглянуть на карту. Приближенные Цезаря обратили все свое внимание во слух.

Император показал на три холма, изображенных в виде полукругов.

— Необходимо найти хорошее господствующее и слегка лесистое место, поставить и пристрелять баллисты, катапульты, онагры, скорпионы, полиболы. Зарядить их камнями, зажигательными снарядами и стрелами. Замаскировать это место... Там будет три-четыре легиона. Это где-то пятнадцать тысяч... — указательный палец императора, с фамильным золотым перстнем-печатью, уткнулся в четыре, расположенные в ряд, квадратика под цифрами: "один", "два", "три", "четыре". — Лагерь надо поставить так, чтобы не перекрывать дорогу к этой замаскированной засаде. Пять-шесть легионов останутся в лагере для усиления засады. Это резерв в двадцать пять тысяч человек. Остальные наши силы и в том числе и наша нумидийская конница ввяжутся в ложный якобы генеральный бой. Как только битва завяжется, мы сделаем вид, что наш правый фланг не выдержал стремительного вражеского натиска и в панике отступает. Но основные фланга отойдут организовано к лагерю, к укреплениям, а нумидийская конница, как и несколько тысяч велитов и легионеров в качестве приманки помчатся дальше лагеря по этой дороге прямо к засаде...

Указательный палец императора "побежал" по нарисованной извилистой дороге и остановился у четырех квадратиков засады.

— Парфянская конница, естественно, будет преследовать в панике отступающие части и выйдет на наши метательные машины. Основные наши силы пропускают вражескую конницу нам в тыл и сразу начинают по-новому развертываться против атакующих основных частей противника. Те шесть легионов, что ждали в лагере до этого (мы придадим им еще пятисот галльских и иберийских всадников), выходят из него, отрезают основные части парфян от конницы. Два легиона будут удерживать правый фланг от прорыва, а четыре оставшихся вместе с галлами и иберами со свежими силами будет атаковать неприятельскую конницу с тыла. А четыре засадных легиона и нумидийская конница будут сражаться со стороны орудий. Но только после того как мы закидаем камнями и огнем тяжелую конницу парфян. Капкан захлопнется. Мы перебьем их основную силу — конницу... — указательный палец императора решительно перечеркнул крест-накрест воображаемую парфянскую кавалерию. — Наш резерв присоединиться к основным частям, численный перевес уже будет на нашей стороне, и победа над Парфией будет в наших руках... Ну, как мой план? Разве он не заслуживает восхищения? Мы отомстим Ороду за Карры!

Как только Цезарь закончил излагать план битвы, лица его приближенных просветлели от восторга.

— Превосходно придумано! — воскликнул Антоний.

— Отличная идея! — подержал консула Лепид.

— Цезарь, ты великий! — не сдержал эмоций Панса

— Даже боги не додумались до этого! — поддержал своих друзей Гирций.

А Иван от восхищения открыл рот. Да, Цезарь действительно великий полководец. Как великолепно он разработал план масштабного сражения.

— А теперь обсудим детали сражении — предложил Цезарь своим полководцам и военный совет стал дискутировать.

Родина позвал начальник стражи:

— Иван Сальватор, там пришла знатная матрона, она желает видеть Цезаря.

Контуберналис узнал матрону: то была верная любовница диктатора Сервилия Цепиона. Она была в траурных черных одеждах и без украшений

Иван вернулся в кабинет и, прервав военный совет, доложил императору:

— Пришла Сервилия Цепиона. Хочет тебя видеть, божественный Цезарь.

Диктатор встрепенулся.

— Мои верные друзья, сделаем небольшой перерыв и обсудим нашу операцию после.

Консул, начальник римской конницы и военачальники с контуберналисом ушли в судейский зал курии. Там они продолжили разговор о предстоящей битве.

А Цезарь принял матрону. Он обнял ее и поцеловал.

— О, несравненная и преданная мне Сервилия, мне сказали, что ты хочешь видеть меня?

— О, да, мой Цезарь.

— Прости, но все мои мысли сейчас заняты предстоящим походом.

— Знаю.

— Ты еще носишь траур по Марку?

— Да.

— Я тебе рассказывал, моя Сервилия, что Марк не захотел встать на мою сторону и сам выбрал себе смерть.

— Да, я помню. Я не виню тебя в его смерти, больше — себя. Если бы я раньше рассказала бы тебе о сыне, то многое изменилось бы в его судьбе.

— Фатум не согласен с нами. Я думаю, ничего бы не изменилось, даже если бы я знал ранее о нашем близком родстве. Я был для него всегда врагом, тираном, душителем Республики. Он видел во мне все плохое, а все хорошее в моих недругах. Мое прощение к нему он расценил бы как слабость и обернул его в пользу заговора и на радость врагов. Мы с ним разные люди были. И одна из причин такого несогласия то, что я с детства не воспитывал его. А родная кровь еще ничего не значит.

— Это верно.

Цезарь ласково заглянул в глаза женщины.

— Так зачем тебе я нужен, Сервилия?

— Я соскучилась по твоим ласкам и телу.

— Вот что. Но у меня столько дел, я не знаю как быть.

— Я не требую много времени, всего лишь час.

— Приходи ко мне позже, Сервилия, мне необходимо завершить военный совет.

— Когда прийти мне, мой божественный Цезарь?

— Часа через два.

— Хорошо, я обязательно приду, мой Цезарь.

— И я буду тебя ожидать, о, несравненная Сервилия!

— Тогда, вале, мой Цезарь!

— Вале, Сервилия! И до встречи!..

Матрона ушла, а император направился в судейский зал к своим приближенным...

* * *

Синий павлин важно шел по дорожке из камня, распустив красивый хвост с сине-оранжевыми кружочками. За ним дефилировал еще один сноб-павлин, но только белый. С белоснежным хвостом без всяких узоров и белой грудью. Синий павлин вдруг развернулся и птицы встретились. Синий победоносно взглянул на белого и не уступил ему дорожку. Белый от неожиданного фортеля птичьего собрата задергался и заволновался. А со стороны был на лицо яркий контраст синего и белого. На фоне темно-зеленой растительности и красных роз. Наконец белый денди позорно отступил, а нахальный синий встал в позу победителя и еще сильней распушил хвост.

В саду на вилле диктатора на берегу Тибра беседовали Цезарь и Иван.

Завтра диктатор отправляется в поход, а сегодня он дает последнее наставления контуберналису. Атмосфера в саду расслабленная, мирная, тихая, слышно даже как журчат фонтанчики. Все располагает к доверительной и задушевной беседе.

Теперь диктатор снова превратился в того старика Цезаря, которого Иван увидел сразу при попадании в Древний Рим. Те же седые короткие волосы, лысина, морщины на лице, впалые щеки, грустный и усталый взгляд. Здесь вдали от назойливых людских глаз Гай Юлий расслаблялся и давал волю чувствам. А Иван под воздействием такой сердечной обстановки воспринимал Цезаря не как императора или диктатора, а как приемного отца. Их души были готовы к конфиденциальному диалогу.

И вот, наконец, император тяжело вздохнул и сказал:

— То, что я тебе поведаю, Иван Сальватор, никто и никогда не узнает. Даже в вашем предалеком будущем. Я верю тебе, мой мальчик, как своей душе, и люблю тебя всем своим сердцем. Ты послан мне Юпитером и Венерой, оттого я и расскажу о своей тайне. Я знаю, ты предан мне всецело. Так вот слушай... Я догадывался о том, что вокруг меня зреет заговор и что меня могут убить, но по своей воле не внял многим предостережениям. Был непростой момент для меня. Но ты не поверишь мне, мой Иван, направляясь в сенат, я хотел умереть...

— Умереть?.. — глаза Родина от удивления округлились.

— Да, мой славный Иван Сальватор, ты не ослышался, в последнее время я этого желал.

— Зачем, мой Цезарь! — поразился Родин.

Диктатор пояснил:

— Волею богов я достиг всего того, чего я желал в этом мире для себя: земной славы, богатства, успеха, многочисленных побед в сражениях. Меня любят самые величайшие и лучшие женщины мира. Чего еще желать? Я вошел в историю. И мое имя, как ты говоришь Иван, восхваляют и помнят даже через две тысячи лет и говорят что я великий человек. Уйти успешным и всегда побеждающим — разве это не прекрасно. И этот поход я затеял недаром. Я желал, чтобы весь мир видел, что я еще тот самый Гай Юлий Цезарь. Цезарь — победитель, Цезарь — завоеватель, Цезарь — защитник Рима и отец народов! Мне не хотелось погибнуть от божественной болезни. Или слабым, беспомощным стариком. Это была бы смерть негероическая. Пасть на поле боя в великом сражении — вот прекрасная кончина! Или умереть от мечей и кинжалов сенаторов. Это тоже достойная смерть. Люди бы тогда жалели меня и плакали. Земной путь человека, обрастающий уже при жизни легендами о его доблести и величественности, должен завершиться красиво и героически. Тогда о нем будут помнить и через века.

— Тогда отчего мой Цезарь ты передумал умирать в тот момент, когда я к тебе подбежал и схватил за плащ и сообщил о заговорщиках?

— Только боги об этом ведает. Не знаю, почему я передумал погибать. Но... вероятнее всего причина тому — моя с годами выработанная привычка драться с любым врагом до победного конца. Я прирожденный воин. Хотят убить — значит надо отразить удар и перейти в наступление. Я люблю побеждать, поэтому я всегда — победитель. Я им был, буду, им останусь. Хвала за это Юпитеру. А еще... может быть меня разъярило то, что ты назвал имена моих, как мне казалось до того мига, преданных и любимых людей — Марка и Децима Брутов.

— Да, тяжело когда тебя предают лучшие друзья. Знаешь, Цезарь, после тебя Римом будут править много других императоров, но появиться новая вера — христианство, которая станет неугодной римским правителям. Этих людей будут убивать толпами. Умерщвлять на месте, прямо в домах, выгонять на арену цирка на растерзания диким зверям, подвергать распятию, морить голодом, бросать в тюрьмы. Да их будут массово уничтожать, но они не сломаются и не отступятся от своей веры. Она обойдет весь мир и станет ведущей. Даже через двадцать веков. Миллионы людей поверят в нее, потому что она истинная вера. Они будут верить в Иисуса Христа — сына божьего...

— Иисус Христос, занимательно.

— ... Так вот, его отец — Бог, типа Юпитера, послал Христа на землю к простым людям чтобы, тот открывал им божественные истины. И у него были ученики. Но один из них по имени Иуда предал учителя и сдал его прокуратору Пилату за тридцать серебряников. Это я о том, что Иисус слепо доверял этому Иуде, а он его предал. Как и в твоем случае с Брутами.

— А что произошло потом с этим сыном божьим, как там, Хри-сто-сом?

— Христа распяли, он умер в страшных мучениях, а потом воскрес, ожил. Мы, славяне, высоко чтим нашего сына божьего. И дату его воскрешения празднуем уже две тысячи лет. Этот праздник у нас называется Пасха.

— Пасха?

— Да, Пасха.

Цезарь еще больше помрачнел.

— Если я был бы богом, я бы оживил сей час одного славного патриция.

— Кого? — полюбопытствовал Иван.

— Марка Брута... — поник головой диктатор.

— Брута?! Цезарь, я тебя не понимаю! — снова изумился Иван.

— Открою тебе еще одну тайну, мой славный Сальватор. Марк Брут — мой сын...

— Сын?!

— ...Я узнал об этом поздно после заговора. От Сервилии.

Иван не переставал удивляться.

— А зачем ты тогда его приказал казнить? Где тут логика, мой божественный Цезарь? Ведь это был твой родной сын! Кровь от крови, плоть от плоти твоей!

— Пойми, мой славный мальчик, Марк никогда не стал бы мне искренним и верным другом, сподвижником, сыном — слишком велики стали разногласия между нами. Но я оказал ему милость, дал меч, чтобы он мог достойно умереть. Он этого сам хотел.

— Выходит, он покончил жизнь самоубийством?

— Да, именно так.

— А тебе его не жалко, Цезарь?

— Конечно, я оплакиваю как истинный отец его кончину. Но наша жизнь — жестокая вещь. Марк так и не перешел на мою сторону. А оставлять врага за спиной — неразумно. Вот как ты рассказывал, что в мире до сих пор идут войны, государства нападают на государства и гибнут в миллионы раз больше людей, чем раньше. Жизнь не изменилась и стала еще жестче. Сущность человека не изменилась за столько лет.

— Да ты прав, Цезарь, стало еще хуже. Люди забыли, что такое любить друг друга по-настоящему, а научились ненавидеть и презирать ближнего своего. Ради денег готовы на все. Убивать, топтать, унижать, клеветать, предавать.

— Богатство — это конечно хорошая вещь. Богатство — это власть, сила. Но ты же знаешь, Иван, если ты не будешь делиться им, то не заслужишь не любовь, не популярность и уважение народа. Если я что делаю для себя, то я делаю это и для всего Рима.