Непобедимая и легендарная (Балтийский фактор 2)

— Я вас понял, Владимир Ильич, подпишем.

— Вот и хорошо. Сейчас отдохните, а утром вылетайте в Брест.

Утром мы с Кроуном полетели в Брест. Не на прямую, разумеется. На такие расстояния самолёты не летают. Нам пришлось сделать две промежуточные посадки — в Смоленске и Минске. Поэтому до Бреста добрались только к вечеру.

В процессе Великой войны и последующих за ней сражений город был сильно разрушен. Да что там, сильно. Он был фактически превращён в руины. От предвоенного населения в сорок пять тысяч человек осталось не более четырнадцати тысяч. Возможно, стоило провести переговоры где-то в другом, менее пострадавшем городе. Не знаю, на чём был основан выбор Бреста или, как поляки его называли, Брест-Литовска. Возможно, чтобы перебить в памяти людей горький осадок, оставшийся от позорного Брестского мира, который Советская республика была вынуждена заключить с Германией. А скорее всего, из-за удобства транспортной доступности — прямая железнодорожная линия как от Варшавы, так и до Москвы. Ну и расположение в непосредственной близости от линии фронта.

Ни одной гостиницы в городе не уцелело, поэтому всех членов делегаций разместили в Брестской крепости. Иностранцев — в Белом дворце, а своих — в штабных и казарменных помещениях. Посадку Кроун осуществил прямо на территории крепости в расположении местного авиаотряда.

Первым делом я направился к Чичерину. Ранее мы с народным комиссаром по Иностранным Делам были знакомы шапочно — пересекались на одном или двух совещаниях. Таким образом, в лицо друг друга знали. Теперь познакомились более плотно. Георгий Васильевич был старше меня на десять лет и очень хорошо образован. Спокойный и уверенный себе, доброжелательный, он не имел ни грана заносчивости. Одевался Чичерин по-простому: сапоги, гимнастёрка. Разговаривали мы абсолютно на равных и при этом чрезвычайно продуктивно, так как понимали друг друга буквально с полуслова. С Пятаковым и Мясниковым, которые подошли позже, мне было общаться намного сложнее, но Чичерин и тут умудрялся как-то сглаживать углы.

Георгий Леонидович Пятаков был самым молодым из нашей команды. Ему в ту пору ещё не исполнилось двадцати девяти лет. Но выглядел он при этом почти моим ровесником. Чистокровный русак, родившийся в Киеве, он примкнул к революционной борьбе, ещё обучаясь в реальном училище. Начинал с анархистов, но уже в 1910 году вступил в РСДРП. Спустя два года стал секретарём Киевского комитета. С 1915 года вместе с Лениным редактировал журнал "Коммунист", но тогда они не смогли прийти к общему мнению по национальному вопросу — Георгий ратовал за отмену наций. В сентябре 1917 года Пятаков возглавил Киевский совет рабочих и солдатских депутатов и Военно-революционный комитет. Настырный, упрямый, казалось бы, имеющий собственное мнение по всем без исключения вопросам. В общем один из тех, кого Ленин поминал в работе о детской болезни левизны. При этом Георгий отличался недюжинным умом и завидной работоспособностью. Мне с большим трудом удалось убедить его в целесообразности разграничения по линии, которую мы согласовали со Сталиным.

Александр Фёдорович Мясников — армянин из Нахичевани-на-Дону был старше Пятакова на четыре года, но в отличии от него, не носил ни усов, ни бороды, поэтому выглядел даже моложе. Окончил Лазаревский институт в Москве, потом получил диплом юридического факультета Московского университета. Член РСДРП с 1906 года. Прапорщик, большую часть Великой войны подвизавшийся на штабной работе, но умудрившийся при этом получить три ордена. В 1917 году вошёл в состав Минского комитета РСДРП(б). С сентября 1917 года по май 1918 года председатель Северо-Западного областного комитета РКП(б). Побывал главнокомандующим Западным фронтом, потом две недели Верховным главнокомандующим. С февраля 1919 года — председатель ЦИК Белорусско-Литовской советской республики. С Александром Фёдоровичем мы почти сразу нашли общий язык и потом ни разу не конфликтовали.

Вчетвером, мы после долгих обсуждений согласовали наши предложения и распределили роли, которые будем играть на завтрашних переговорах.

В самом Бресте не нашлось ни одного целого здания, в котором не стыдно было бы принять зарубежных представителей, поэтому для переговоров был подготовлен дворец, расположенный за пределами городской черты в деревне Скоки — родовом имении семьи Немцевичей. Во время Первой мировой войны усадьба почти не пострадала, так как в ней размещалась ставка принца Баварского Леопольда, командующего Восточным германским фронтом. Здесь же в декабре 1917 года было подписано военное перемирие.

Называть дворцом это приземистое двухэтажное здание, выполненное в стиле барокко, можно было только с изрядной долей преувеличения, но в Бресте оно именовалось именно таким образом. Расстояние до него от Брестской крепости составляло всего восемь километров. Пешком, разумеется, никто не ходил — перед проведением переговоров в Брест по железной дороге было доставлено из Москвы несколько автомобилей.

Переговоры проходили в бальном зале дворца, расположенном на втором этаже и имеющем выход на балкон. С польской стороны в переговорах принимали участие Игнатий Ян Падеревский, совмещающий в польском правительстве должности премьер-министра и министра Иностранных Дел, Леон Василевский, бывший предшественником Падеревского на посту министра Иностранных Дел, и Эдуард Лехович — служащий канцелярии Совета Министров.

В качестве наблюдателей от Антанты на переговорах присутствовали два молодых человека: Льюис Нэмир (урождённый Людвиг Бернштейн-Немировский), являющийся работником МИД Великобритании, и капитан Шарль Андре Жозеф Мари де Голль из Французской военной миссии.

Нэмир — тридцатилетний еврей из Галиции, получивший британское гражданство в 1913 году, был невысок, горбонос, чисто выбрит, расчёсывал на левый пробор коротко постриженные чёрные волосы. Он был блестяще образован, имея за плечами Львовский и Лозаннский университеты, а также Лондонскую школу экономики. Одевался Нэмир как истинный джентльмен.

Де Голль — двадцативосьмилетний парижанин, окончивший Высшее общевойсковое военное училище Сен-Сир, во время Великой войны воевал под командованием полковника Петена. Трижды был ранен, полтора года провёл в немецком плену, где познакомился с Михаилом Николаевичем Тухачевским. Благодаря этому продолжительному знакомству он хорошо понимал русскую речь и даже мог неплохо объясняться. При росте в сто девяносто шесть сантиметров де Голль вынужден был смотреть на всех нас сверху вниз, но это вовсе не выглядело вызывающим.

Среди собравшихся в военную форму были одеты только двое — я и де Голль. И у обоих она была изрядно поношенной. Шарль носил на груди орден Почётного Легиона, а мою украшали три ордена Красного знамени. Чичерин же сумел удивить не только меня, но и всю польскую делегацию, ибо его фрак и цилиндр были не менее безукоризненны, чем облачение Нэмира, а до его манер англичанину было ещё расти и расти.

Переводчики за столом отсутствовали сразу по двум причинам. Во-первых, все присутствующие в большей или меньшей степени знали русский язык. А во-вторых, Георгий Васильевич Чичерин был полиглотом, свободно разговаривавшим на полутора десятках европейских языков.

После взаимных представлений мы расселись по разные стороны большого стола, на котором были разложены карты разного масштаба, карандаши, стопки бумаги и два чернильных прибора. Делегации — вдоль длинных сторон, а наблюдатели — с торцевой. Смотрелись они весьма комично: Шарль, даже сидя, был выше Льюиса примерно на полторы головы. Я сидел крайним слева через угол стола от де Голля и нет-нет да поглядывал на французского капитана, получая в ответ не менее заинтересованные взгляды.

Первым на правах хозяина открыл обсуждение Чичерин:

— Уважаемые господа, — обратился он к троице сидящих напротив него поляков. — Мы с вами представляем четыре новых государства, образовавшиеся на территории почившей в бозе Российской империи.

— Что означает "почившая в бозе"? — шёпотом спросил наклонившийся ко мне де Голь.

— Умерла, отдала Богу душу, — так же шёпотом пояснил я.

Георгий Васильевич между тем продолжал:

— Все мы являемся пострадавшими от германского нашествия, наши государства пребывают в разрухе. Воевать между собой в таких условиях — это нелепость. Особенно с учётом прекращения Великой войны, прокатившейся по территории Европы. Мы все кровно заинтересованы в прекращении военных действий и мирном разводе, а также последующих добрососедских отношениях. Но для этого нужно определиться с границами. Поэтому я предлагаю обойтись без репараций и, не выставляя друг к другу каких-либо претензий, сразу перейти к обсуждению линии разграничения.

— Польша тоже стремится к миру, — отозвался возглавлявший польскую делегацию Игнатий Падеревский. — Мы поддерживаем взаимный отказ от репараций, но настаиваем на возвращении перемещённых культурных ценностей.

— Я полагаю, что пункты о возвращении культурных ценностей и обмене пленными можно будет включить в текст договора даже без обсуждений, как само собой разумеющиеся, — ответил Чичерин.

Потом спросил:

— Вы готовы перейти к обсуждению линии разграничения?

— Наше мнение о границах совпадает с предложениями лорда Керзона, — заявил Падеревский. — Они должны проходить по линии Гродно — Брест-Литовск -Перемысль с таким расчётом, чтобы к западу от неё находились земли с преобладанием польского населения, а к востоку — не польского.

— Предложение разумное и вполне может быть принято за основу, — согласился Георгий Васильевич. — Но его нужно конкретизировать. Мы считаем, что граница должна пройти западнее Гродно по Неману и его левому притоку Лососянке, западнее Бреста по Западному Бугу и восточнее Перемысля.

Поляки склонились над картами, переговариваясь между собой по-польски. Спустя несколько минут, когда они пришли к единому мнению, Падеревский озвучил его:

— С первыми двумя пунктами, касающимися Гродно и Брест-Литовска, мы согласны. А вот насколько восточнее Перемысля — следует обсудить.

— И где бы вы хотели провести границу восточнее Перемысля? — спросил Чичерин.

— Через Ровно, Черновцы и далее по реке Прут.

— Вам не кажется, паны, что это уже перебор?! — взвился Пятаков. Какое ещё Ровно? Там польского населения и семи процентов не наберётся! А в Черновцах его ещё вдвое меньше!

— Спокойно, Александр Фёдорович, — урезонил я разбушевавшегося Пятакова. — Никто не собирается отдавать за просто так всю Галицию и половину Волынской губернии. Был задан вопрос, на него ответили. Теперь перейдём к обсуждению реальных предложений.

— А вы думайте, что говорить, — обратился я уже к Падеревскому. Ведь река Сан формально тоже находится восточнее Перемысля, но из наших уст не было предложений о том, чтобы провести по ней границу. Давайте вернёмся в деловое русло.

— Галиция в любом случае должна войти в состав Польши, — высказал своё мнение Льюис Нэмир. Сдаётся мне, что это его собственное желание, а не требование польской стороны. Но так даже удобнее.

— Вся?! — уточнил я, добавив металла в голос.

— Нет, конечно, — пошёл на попятную англичанин.

— Как насчёт того, чтобы провести границу по реке Западный Буг, потом восточнее Станислава, но западнее Тернополя и Черновцов с выходом на реку Прут?

Я прорисовал границу на карте и показал полякам. Те опять несколько минут посовещались, после чего Падеревский резюмировал:

— Если Карпаты отходят к Польше, то мы не возражаем. Но этот вопрос нужно будет согласовать с Начальником Польши.

— Так согласуйте, — вклинился в разговор Чичерин. — Сегодня уточним все остальные моменты, а вечером посадим вас на поезд и езжайте в Варшаву к Пилсудскому. Тут всего двести километров. Завтра обсудите всё с паном Юзефом и возвращайтесь. А мы тут за это время с вашими коллегами текст договора набросаем.

— Вы уверены, товарищ Свечников, насчёт Карпат? — спросил меня Пятаков.

— Конечно, уверен, Александр Фёдорович. Если нашим соседям они так нужны, то пусть забирают. И это будет их, а не наша головная боль. А вы не расстраивайтесь, вам взамен части Галиции достанется вся Бессарабия. Не отдавать же её румынам. Нас за это товарищ Котовский живьём съест.

— Этот может, — согласился Пятаков, передёрнув плечами.

— У вас едят людей?! — изумился слышавший наш разговор де Голль.

— Нет, что вы, — успокоил я француза. — Это фигуральное выражение. Гипербола.

— А ваш Котовский такой грозный? — не унимался Шарль.

— Обычно он добрый, — ездил я по ушам французу. — Пока спит. Зубами к стенке. А вот если разозлить, то лучше сразу разбегаться. Он почти такой же, как я, но в полтора раза больше.

— Неужели выше меня?

— Нет, пониже будет. Но в плечах вдвое шире.

— Михаил Степанович, — пряча улыбку в усы, обратился ко мне Чичерин. — Можно мы продолжим?

— Конечно, продолжайте, Георгий Васильевич. Нам ещё многое нужно сегодня обсудить.

До обеда согласовывали участки границы, расположенные между городами, причём больших споров при этом не случилось, так как принцип этнического преобладания того или иного населения действительно оказался весьма удобен. Под конец Льюис Нэмир поинтересовался северным участком границы, расположенным за пределами польских земель.

Я пояснил, что от Гродно граница Белорусско-Литовской советской республики пойдёт на север по Неману до местечка Румшишкес, расположенного восточнее Ковно. Сам город Ковно нас не интересует, так как в нём преобладает преимущественно польское и еврейское население. Куда его в дальнейшем отнесёт Лига Наций: к Польше или Мемельланду, нам не принципиально. Далее граница посуху пройдёт до Ионавы, оттуда повернёт на северо-северо-запад до Шавли, потом на запад к Мемельланду.

Такой расклад устраивал в первую очередь поляков, так как, несмотря на то, что на тамошних землях проживало много литовцев, принадлежали они до революции в основном крупным польским землевладельцам. Мясников же изначально не планировал соваться в эту часть Ковенской губернии, так как предвидел большие тёрки с местным населением, настроенным откровенно русофобски.

На обед мы спустились на первый этаж и прошли в один из кабинетов, расположенный справа от вестибюля. Мясников распорядился обойтись без разносолов и приготовить для гостей традиционную белорусскую пищу. На первое — квас — суп из сушёных грибов, квашенной капусты с рассолом, лука, картофеля и моркови. В качестве второго блюда тушёную капусту с мясом и салом, а также, разумеется, отварную картошку, именуемую в тех местах не иначе как "вторым хлебом". Про первый он тоже не забыл — крупные ломти свежеиспечённого ржаного хлеба горкой возвышались на широком блюде, поставленном посреди стола. Отдельно на блюдечках тонко нарезанное "мясное" сало с красными прожилочками. Ну и компот из свежих фруктов на третье.

Эх, под такую закусь бы запотевший графинчик водочки... Но нельзя, нам ещё сегодня предстоит много работать.

Сразу после еды наверх подниматься не стали. Поляки с Нэмиром обсуждали в сторонке какие-то вопросы, глядя на них, Чичерин тоже уединился с Пятаковым и Мясниковым, что-то им неторопливо втолковывая, а мы с де Голлем вышли во двор покурить. Француз трубочку, а я папиросу.