Голоса забытых

Герхард Шнитке прыгал с темы на темы, вилял.

И создавалось впечатление, что рассказ был также пьян, как и сам рассказчик, но divisionspfarrer всё кивал.

— убера нашего-то срубило а без него нам только и оставалось ждать, когда трупоеды своих мертвецов на нас кинут или накроют артиллерией все б там легли, а тут смотрю дурачок наш, Хайнц, что-то под нос себе бормочет и в полный рост поднимается шаг, другой и уже бежит в атаку на позиции врага. Я сам ничего не понял, как тоже бежал. Мы все бежали. В атаку.

Divisionspfarrer кивает.

Сержант, разумеется, будет наказан за свои слова, но ничего из того, что было неизвестно divisionspfarrer не сказал.

Хайнц Занайзер не был образцовым имперцев, и место в армии получил только благодаря тому, что Райх, потерпев несколько крупных поражений от Федерации, был вынужден снизить планку требований для своих солдат, а также мобилизовать учащихся высших учебных заведений.

Героический акт рядового Хайнца Занайзера пришёлся на одну из последний недель войны, незадолго до того, как Боги Равновесия совместно с Двукрылым Департаментом и Изнанкой перекрыли образовавшийся проход между Тёмным и Лоскутным мирами.

О том, что к чуду, фактически спасшему Райх от разгрома, причастен кто-то помимо Богов Равновесия, — знали немногие избранные, и divisionspfarrer Курт Ройш был из их числа.

— Он умер, как герой, наш дурачок но я видел, видел, что за ним пришёл не Рокот это была девушка с копьём, как в детских сказках валькирия Забытые Боги он к ним ушёл, не к Богам Равновесия

Divisionspfarrer не кивает.

Сержант сказал лишнее.

Возможно, не только ему.

Нужно выяснить с кем ещё Герхард Шнитке поделился своими подозрениями.

Приказ Двухкрылого Департамента был простым и чётким обеспечить уничтожение или дискредитацию любого упоминания сверхъестественных явлений, кроме тех, что приписывались Истинному во всех его ипостасях или Богам Равновесия.

Королевство Барбадор. Год 3839 после Падения Небес.

Аншлюс с Хайльбергом остался в прошлом.

Остались в прошлом и красочные парады, громкие речи.

Жизнь вернулась в привычное русло.

Даже те немногочисленные семейства эльфов, гномов ксеносов, как их теперь надлежало называть даже те семейства ксеносов, что были как-то тихо и незаметно стали пропадать. Кто уезжал сам, веря слухам о том, что Хайльберг поддерживал политики Райха в отношении ксеносов. Кому-то помогали специально направленные из столицы сотрудники государство заботилось о всех своих гражданах, в том числе, тех, кто был квалифицирован, как ксенос.

С недавних пор по округе стали ездить патрули Райха как выяснилось в рамках какой-то программы по обмену опыту и противодействию возможным нападкам на ксеносов.

Имперцы оказались людьми хорошими.

Были они не прочь выпить в свободное от службы время, к тому же деньги у них водились, как и желание угощать дармовой выпивкой местных.

А то что они редко отказывали в помощи, взяв на себя немного от пожарной службы, службы спасения, полиции, очень скоро сняло у местных все вопросы, что эти люди в форме чужой страны делают на их земле.

За старшего у них был майор, sturmbannfhrer, если по-имперски, Отто Вайдингер человек образованный, улыбчивый, всегда имеющий в карманах своего плаща сладости для детишек. Пах он теми же сладостями, которыми угощал детей, — медом и ванилью.

Когда муниципалитет переложил обязанности по проведению переписи населения на имперцев никто даже не удивился дело это было простое, но требовавшее времени, ведь фермы в долине находились на приличном расстоянии друг от друга.

Sturmbannfhrer Отто Вайдингер с вечной своей улыбкой на губах, которая, казалось, могла разоружить даже самого матёрого бандюгана, вздумай тот встать на пути этого пухлого добряка, заехал на ферму Ладападди ближе к закату.

Но тому было вполне достойное оправдание вдова Пьери грозила смертельно обидеться, если sturmbannfuhrer откажется от её коронного пирога с ревенём. А так незаметно как-то настало время полученного чая.

— Sturmbannfhrer?..

Ладападди-старший был немного увидеть имперцев, тем более так поздно.

И этому тоже было вполне достойное оправдание ферма находилась немного стороне от основных дорог, поэтому, обычно, с переписью её посещали ближе к концу осени, когда урожай винограда уже собран, и уже начал превращаться из сладкого сока в благородное вино.

— Зовите меня просто майор — нечего резать свой язык о имперские бюрократические словечки. И не смотрите на меня так удивлённо я приехал со своими молодцами не по делам муниципалитета. Я здесь чтобы поговорить с вами, мсье Ладападди. Поговорить, как с другом. Вы ведь не откажите в любезности и пригласите своего друга в дом? Так ведь, мсье Ладападди?

Отто Вайдингер говорил и улыбался.

Улыбался и говорил, сам задавая вопросы и тут же отвечая на них.

Пухлый, мягкий, пахнущий мёдом и ванилью майор очень скоро уже сидел на кухне рядом с Ладападди-старшим, с наслаждением потягивал травяной чай и поедал шарлотку с таким аппетитом, что могло статься затянись разговор хотя бы на минут эдак двадцать-тридцать, ничего от той шарлотки уж не останется.

— Мсье Ладападди, вас ведь не затруднит попросить свою супругу угостить этой шарлоткой и моих солдат? Они такие же честные слуги народа, как и вы и ваша дражайшая супруга.

Во рту сделалось невыносимо липко, поэтому Ладападди-старший просто кивнул, позволяя своей супруге забрать остатки шарлотки и уйти на улицу.

— Мсье Ладападди, я восхищен красотой вашей ненаглядной женушки. Но не меньше я восхищён вами так изящно сделать наш разговор более приватным. Мужским, я б даже сказал. Я просто восхищен вами и вашим желание поскорее перейти к сути того вопроса, который привёл меня к вам и усадил за этим столом.

В окно, что смотрело на дорогу, было прекрасно видно, как обрадовались солдаты принесённого угощению. Засуетились. Начали благодарить. Хотя, возможно, огонь в молодых сердцах разожгла не шарлотка, а две внучки Ладападди-старшего, вышедшие из амбара.

— Вы, мсье Ладападди, — человек честный, разумный и вне всякого сомнения достойный звания почётного volksgenossen, но я, как ваш друг, не могу не указать вам даже не так я, как ваш друг, мсье Ладападди, просто обязан вам указать на факт, роняющий тень на ваше доброе имя.

Со двора послышался смех один из подчинённых майора начал играть на губной гармошке, а второй напевал какие-то куплеты.

Пошлые и залихватские, какие и должны нравиться девушкам.

— Мсье Ладападди, мне очень больно это говорить, но как ваш друг я просто обязан это сказать. Вы ведь и сами подозреваете, что я, как ваш друг, должен вам сказать? Так ведь, мсье Ладападди?

Ладападди-старший с огромным трудом находит в себе силы чтобы не кинуть.

Проклиная себя за слабость, он косится в окно: его внучки танцую и смеются.

Супруга уже ушла куда-то. По делам домашним они на ферме никогда не переводятся.

— Мсье Ладападди, вы очень честный и разумный человек. И как честный и разумный человек, как человек, к которому я пришёл как к своему другу как владелец своего хозяйства, знающий, что всякая хворь должны выжигаться нещадно, иначе погубит она весь урожай, вы должны меня прекрасно понимать, мсье Ладападди.

Ладападди-старший тонул в липкой, тёплой сладости слов майора. Она усыпляла, убаюкивала, обещала покой.

— Мсье Ладападди, вы ведь укрываете у себя ксеносов?

Кивок. Медленный, дающийся неимоверным усилием, будто бы человек, делающий его, сопротивляется, не хочет кивать.

— Мсье Ладападди, это ведь так называемые ваши внучки?

Кивок.

Смех за окном.

Девушки, истосковавшиеся по вниманию парней, смеются искренне и звонко.

— Мсье Ладападди, а что с вашей женой? Говорят, она сильно болела три года назад, а потом вдруг выздоровела. Она ведь тоже из ксеносов?

Sturmbannfhrer Отто Вайдингер знал всё, знал точно и заранее.

Знал всё, кроме одного

— Das ist zutreffend, Herr Sturmbannfhrer. на безупречном имперском ответила вошедшая на кухню супруга Ладападди-старшего.

Схем за окном.

Девушки смеются всё также искренне и звонко, но в голосах парней звучит страх.

— Es ist mir recht, dass Ihr Kommen in die Zeit nach dem Sonnenuntergang fllt, Herr Sturmbannfhrer. Meine Tchter sind der Sonne nicht hold.

Улыбка пропадает с лица Отто Вайдингера:

— Vampire

— Моя супруга предпочитает более поэтичное ночные странницы. — Ладападди-старший стряхнув морок начал разминать свою шею, как делал это после долгого трудового дня.

— Мсье Ладападди, вы мне казались человеком честным и разумным. Я даже считал вас, как и любого честного и разумного человека, своим другом. Мсье Ладападди, я разочарован.

— Рад, что смог разочаровать вас, господин майор

Схем за окном.

Молодые вампиры, изголодавшиеся по горячей молодой крови, празднуют удачный улов.

Хельхейм. 3995 год после Падения Небес.

Зондракс Вольтрам пригляделся к музыканту, что сидел у входа.

Посол Изнанки Неделимой был практически уверен в том, что в прошлый раз он видел кого-то другого, но тот, другой, также играл на своей расстроенной гитаре туже самую мелодию, и также пел, не слишком-то заботясь о том, чтобы попадать в ноты или ритм будто бы делал работу, работу смысл которой уже не помнил, но просто не мог уже остановиться.

Зондракс Вольтрам прислушался, пытаясь различить за басовым гудением струн, о чём же пел человек. Получилось с трудом, но получилось. Оказалось, это какая-то глупая любовная баллада.

Зондракс Вольтрам пощупал языком строки, которые ему удалось разобрать полностью:

Князь, — вздохнула фея, — хороши твои дары,

Но не для меня они.

Я дитя свободы

Крокодил аж всхрюкнул, когда его начальник пропел столь глупые слова.

Убоище второй из двоих сопровождающих Зондракса Вольтрама предпочёл отмолчаться. Он всегда был трусоват, с самого детства.

Зондракс Вольтрам, полномочный посол Изнанки Неделимой, на самом деле, ни в каких сопровождающих не нуждался, но кому-то же нужно было тащить у себя на спине сундуки с дарами, которые надлежало вручить Хель.

Вручить Хель, которая ни в каких дарах не нуждалась, но дань традициям отдавала, и каждый раз сдержано благодарила, преподнося в ответный дар что-то не менее, а порой и более, ценное, при этом неизменно отвечала отказом на предложение Изнанки Неделимой, озвученное устами посла.

Гитара растерянно звякнула, когда Крокодил одним из своих многочисленных щупалец выхватил её из рук музыканта.

Мужчина так и остался сидеть, где сидел, а из глубины, оттуда, где начинались владения Хель, послушалась донельзя похабная песня о городке, девицы которого не отличилась оригинальностью при выборе партнёров.

Крокодил, не смотря на весь свою ужасный вид, и пел, и играл куда лучше, чем это могло бы подуматься при взгляде на него. Но, если задуматься, в том не было ничего удивительного Изнанка Неделимая часто одаривал своих последователей талантами, за обладания которыми иные в те давние времена до Падения Небес не пожалели и Сатане душу продать.

Изнанка Неделимая не скупилась, одаривая своих последователей благами, и часто то, что привело человека в её объятия, оказывалось погребено под горазд более существенными вещими, тем, что постепенно замещали собой всё, что делало человека человеком.

Крокодил ещё помнил, что когда-то играл к группе, название которой, как и лица тех, кто был рядом, уже почти стёрлись из памяти.

Гитара для него пахла прошлым, тем последним клочком его человечности, за который Крокодил почему-то продолжал цепляться.

Многие теряли этот последний клочок, даже не поняв, что утратили. Другие же гордились тем, что истребили в себе последние остатки человеческого. А Крокодил вот цеплялся, не помня, не зная, что такого важного в этом последнем клочке всё ведь остальное давно утрачено.

Убоище, понимавший, что его товарищ, занят глупым и бесполезным делом, предпочитал молчать.

Зондракс Вольтрам, если бы того интересовало сейчас хоть что-то, кроме выполнения поручения, целебными ударами клешни в морду быстро бы вправил мозги Крокодилу, а потом запихнул бы ещё ему гитару туда, где солнце не светит.

На счастье Крокодила Зондракс Вольтрам берег новых обращённых, даже таких.

Ведь даже таких с каждым годом было всё меньше.

Изнанка Неделимая умирала уже давно.

Умирала страшно и как будто бы незаметно для всех, растворяясь в людях, гражданах Райха.

Боль, ложь и страдания, ставшие обыденностью, перестали нести хоть какой-то смысл, став бессмысленным ритуалом.

Люди, переставшие осознавать, что они творят зло, не насыщали Изнанку.

Война, Великая Война, что маячила на горизонте, чьей вкус уже пробовали на вкус языки тех, кто утонул в запахе ванили и мёда, — лишь вспышка перед неизбежным концом.

Победа Райха над Анклавом, как это не парадоксально звучало, означала гибель Изнанки.

Боги Тьмы, Тёмные Боги, а теперь Изнанка Неделимая никогда не ставила себе целью уничтожить тех, кто ей противостоял.

Смысл был в противостоянии, искушении.

Удастся ли совратить вот этого человека. Да, вот этого честного и доброго паренька. Или вот что удастся вытащить из глубин личности вот этой женщины, на вид почти святой. Это имело смысл. Это имело цель. Это было интересно.

В Лоскутном Мире всё пошло не так

Боги Равновесия если люди творят зло, они должны поминать, что они творят зло, иначе оно, это зло, теряет свой смысл такие люди не лучше треклятых автоматонов бессмысленный бесчеловечный спектакль

Изнанка Неделимая умирала и не к кому было обратиться за помощью.

Не у кого было искать спасения.

Зло, древнее, привычное и понятное уходило, уступая место новому тому, что пахло ванилью и мёдом.

И тогда пришёл он.

Он был древнее Изнанки, и, верно, когда-то мог бы стоять вровень с Тёмными Богами.

Он был Злом.

Изначальным.

Тем, кто существовал ещё до Падения Небес.

Сатана было имя его, и за ним шёл весь Кровавый Мир.

И подобен он был хозяину, вернувшему домой после долгих лет странствий.

Он шёл по двору и всё, чего он касался вспоминало, — кому оно должно служить.

Хель тоже вспомнит.

Даже если она никогда этого не знала.

Вспомнит.

И будет служить ему.

Не в этот раз.

И не в следующий.

Но вспомнит.

А Зондракс Вольтрам продолжит приходить, пока это не произойдёт.

Тот ли музыкант другой ли, но с такой же расстроенной гитарой, всё также сидел у входа и играл колыбельную то ли лисице, то ли кошке и его совсем не волновало происходящее

Объединённые Королевства. Королевство Хайльберг. Белец. Год 4175 после Падения Небес.

— Моему сыну ты представляешь?.. представляешь, в школе эта училка так и говорит остроухая зараза

Отто Варштерн, захлёбываясь табачным дымом и дешевым пивом, пытался донести до Карла Йожа, человека острожного и в некотором роде даже трусливого, тот ужас, который сегодня приключился с его младшеньким, белокурым Гансом, на уроке всемирной истории.