Князь Барбашин 4

 Намёк был более чем прозрачен. Если Бона не родит ещё одного мальчика, то герцогства её потомкам не видать. Ну, или младенец Войцех должен перестать претендовать на венгерскую и чешские короны. Но даже такое половинчатое решение было больше, чем ничего. Зато дамский мир на троих из-за подобного вмешательства невольно превратился в дамский мир на четверых. А император мог торжествовать. За какой-то месяц он окончил сразу две вражды: одну с понтификом, заключив Барселонский мир, а другую с Франциском, заключив Камбрейский договор. И теперь папа был готов венчать его императорской короной, а француз, хоть и вынужденно, но отступился от Италии. И только продолжавшееся наступление осман омрачало настроение юного императора.

 А вот его брату Фердинанду приходилось куда хуже. Враги напирали, а достаточных сил, чтобы противостоять им у него не имелось. Империя, сшитая из лоскутов, трещала по швам, раздираемая религиозной враждой и эрцгерцогу пришлось наступить ногой на горло собственным амбициям, чтобы начать договариваться с противной стороной и Лютером. Тем самым Лютером, которого он с куда большей охотой увидел бы на костре инквизиции.

 Впрочем, простой монах, ставший вдруг признанным лидером католической оппозиции и широких масс, был открыт к сотрудничеству, но при условии, что эрцгерцог выполнит несколько его просьб, одной из которых было полное прощение Филиппа Гессенского, того, кто и начал всю эту кровавую вакханалию.

 Услыхав это предложение, Фердинанд поймал себя на мысли, что если б не вторжение осман, то он с куда большим удовольствием продолжил бы начатое ландгафом дело. Ведь за последний год католики, не смотря на ряд чувствительных поражений, приобрели всё же куда больше, чем потеряли. И теперь не только в Ольденбурге начинал действовать сформулированный самими же протестантами закон: "Чья власть того и вера". Так что, похоже, правы были те из его советников, кто предлагал не вести с лютеранами пустопорожних бесед, а устроить против них крестовый поход. Ведь сколько было уже подобных еретиков, пытавшихся раскачать столп истинной веры? Много! Но крестоносное воинство, ведомое богом, всегда восстанавливало статус-кво. Катары, гуситы, где они теперь? Остались строками в монашеских летописях. Так что ежели господь поможет удержать Вену, то к этому вопросу он ещё обязательно вернётся. Но сейчас все мысли эрцгерцога были направленны на отражение османской агрессии. И если ради этого нужно простить (хотя бы временно) еретика, то он пойдёт на подобный шаг и отпишет дражайшему брату, чтобы тот снял с ландграфа имперскую опалу.

 Карл, прекрасно понимая, что творится во владениях, отданных под управление брату, внял его просьбе и объявил, что с Филиппа снимутся все обвинения, если он прекратит боевые действия и вернёт все захваченные земли их прежним владельцам. Мартин Лютер, которому религиозная война в Империи тоже была так же нужна, как собаке пятая нога, немедленно присоединился к призыву императора и воззвал всех сторонников нового учения не лить родственную кровь, а наоборот, объединится в борьбе с главным врагом христианской веры. И, разумеется, не остался в стороне и курфюрст Иоганн Саксонский, давно горящий искренним желанием замирить друга Филиппа и императора.

 Внезапно оказавшись под подобным давлением, Филипп Гессенский решил не испытывать дальнейшую судьбу, и, к облегчению многих сторонников и друзей, пошёл на предложенное ему соглашение. Все захваченные протестантской армией в ходе двухлетнего противостояния земли были возвращены их владельцам, а наёмная армия, пожиравшая ландграфскую казну словно саранча, распущена. Однако, получив на руки императорское прощение, молодой аристократ тут же укрылся в своих владениях, отказавшись участвовать в тех бурных дебатах, что сотрясали имперский рейхстаг, а также не стал выделять на борьбу с Сулейманом никаких денег. Впрочем, свою посильную ношу он всё-таки внёс, так как оставшиеся без найма отряды бывшей гессенской армии были тут же оприходованы другими аристократами и отправлены вместе с имперской армией на помощь Вене. История, сделав крюк, вновь постаралась вернуться в привычную колею. Но всё же не до конца. Чтобы не разрушить наступивший хрупкий мир, подробного разбирательства о событиях 1528 года на этот раз решили не проводить, и Отто фон Пак не превратился в гонимого беглеца, но, правда, вынужден был сменить господина и теперь служил уже не герцогу Саксонскому, а ландграфу Гессенскому. И по-прежнему лелеял мечту столкнуть католиков и протестантов, так как считал, что отказ от силового противодействия католической реакции только губит дело нового евангелического вероисповедания.

 В общем, на время внутренние дрязги в Империи были прекращены ввиду страшной угрозы с востока, но искры, породившие их, отнюдь не погасли и по-прежнему тлели в душах людей, ожидая своего часа...

 А пока в мире вершились подобные события, Андрей продолжал сидеть в Барселоне, разрешая самые разнообразные вопросы. Деньги, выделенные казной, давно уже закончились, и теперь посольство существовало за счёт тех средств, что были получены в результате продажи привезённых с собой товаров или взяты из личных княжеских средств. Но князь не роптал, ведь находясь в Европе, он мог много чего сделать для своих далеко идущих планов.

 Кроме того, марран Рикардо Нуньес, нанятый сразу по прибытию в столицу Каталонии, сумел договориться с берберийцами и под конец июля в старинный каталонский город прибыл первый корабль, привёзший пленников для обмена. Князь, не желавший, чтобы его "кинули", первым делом обменял простых пиратов, хотя противная сторона и требовала начать с капитанов. Но Андрей был непреклонен и первые сто семь берберийцев убыли, наконец, домой, оставив на руках у князя сто семь русичей и литвинов вполне работоспособного возраста. При всём своём человеколюбии, выкупать стариков он не стал, так как весь обменный контингент был предназначен для колоний, для которых полтысячи рабочих рук стало бы хорошим подспорьем.

 Правда, тут же встал вопрос их вывоза, для чего на Русь был отправлен скорый гонец с требованием прислать в Барселону несколько больших расшив из тех, что Викол строил на княжеские деньги. Всё же пайщики-судовладельцы в торговых компаниях получали больше, нежели простые пайщики. А деньги Андрею были нужны всегда. Ну а чтобы хоть немного отбить затраты и не гнать их через всю Европу совсем порожними, на расшивы загрузили найденные в спешном порядке товары, пользующиеся хоть каким-то спросом в южноевропейских странах. Тут определённую помощь сыграли существовавшие в Португалии, Кастилии, Арагоне и Неаполе большие вывозные пошлины, которые приводили к тому, что товары, поставляемые на рынки мимо этих стран, стоили много дешевле. К примеру, иной раз было выгоднее доставить в Венецию польское зерно, чем растущее куда ближе сицилийское. А голландские и французские рыбаки стали постепенно вытеснять португальских и баскских коллег, подвозя треску прямо от Ньюфаундленда. Так что, если хоть и не окупить переход, но существенно снизить собственные потери князь надеялся.

 И именно так и произошло! Благополучно достигнув Средиземного моря и удачно продав свой товар, расшивы прибыли в Барселону очень вовремя. Окончив все свои дела русское посольство как раз собиралось домой...

 Глава 4

 Тем временем на другом краю света вершилась своя политика.

 Без помощи от Демака Бантен продержался недолго. Подвергнутый безжалостной бомбардировке, он сдался даже раньше, чем у него кончились запасы воды и продовольствия. Мог бы сделать это и быстрее, но уж больно условия, выдвинутые раджой, были суровыми. Потому что никакой религиозной терпимостью в них и не пахло: мусульманское население города, не пожелавшее сменить религию, либо подлежало депортации, либо обязывалось платить особый налог, но при этом все мечети, кроме одной, в порту, подлежали сносу, а все торговые дела отныне могли вести только купцы-индуисты и новые союзники Сунда. Зато город избегал разграбления, а его жители насилия и продажи в рабство.

 Прабу Сурависеса, и сам не ожидавший, что подобный ультиматум будет принят, устроил целое театральное представление из своего въезда в покорённый город. А после во дворце бывшего бантенского султана состоялся праздничный пир, на котором рекой лилось дорогое вино и золото, которым махараджа одаривал собственных царедворцев и верных союзников. Однако главную награду — владение Бантеном — Сурависеса, легко раздававший вельможам земли и поселения, оставил за собой. Отныне город входил в королевский домен, а управлять им назначался дворцовый чиновник.

 Это вряд ли понравилось большинству аристократов, ведь Бантен приносил его владельцу изрядный доход, который махараджа мог потратить на укрепление собственной власти, но на волне эйфории от первой крупной победы решение правителя прошло практически без противодействия. Руднев, знавший всю подноготную начавшегося процесса, только качал головой и тихо радовался, что вся эта высокая политика не его епархия. Хотя и понимал, что окажись на его месте князь-батюшка, то именно он играл бы первую скрипку на местном политическом Олимпе. Но Панкрат не князь Барбашин, так что был вполне доволен своей ролью свадебного воеводы. А как только окончились все эти праздничные мероприятия, незамедлительно занялся делами флота.

 Пользуясь предоставленной им передышкой, команды занялись приведением в порядок своих кораблей. Чистили, драили, выбрасывали накопившийся хлам. С раннего утра до позднего вечера стучали топоры и визжали пилы. На некоторых судах пришлось снимать мачты, так как дерево не выдержало напряжений и пошло трещинами. Дополнительно началась жесточайшая война с крысами, которых за месяцы плавания расплодилось невидимое множество.

 Ввиду отсутствия в Бантене сухого дока обслуживание подводной части пришлось делать по старинке, путём кренгования. Для этого корабли, предварительно освобождённые от лишнего груза, по одному вытаскивали на прибрежный песок и заваливали на бок. Потом дня три палящее солнце сушило днище, убивая всю наросшую на него живность, после чего в ход пошли скребки, очищающие корпус от непрошенных гостей. Из-за невыносимой жары, царившей днём, работать приходилось в две смены: ранним утром и поздним вечером, из-за чего работы по очистке растягивались до полутора недель. После чего плотники проверяли целостность обшивки, заменяя, если надо, прогнившие или источенные червями доски. И только потом начинались работы по конопачению швов и осмолу днища, которые растягивались на несколько дней. Но это был ещё не конец. Ведь потом судно переваливали на другой бок и всё начиналось по новой...

 И, как и положено, в самый неподходящий момент наблюдатели заметили в море чужие паруса. А у Панкрата, как назло, из трёх линкоров готовым к бою оказался только один. "Сисой Великий" как раз затягивали на отмель, а на "Трёх святителях" не хватало половины артиллерии, которую сейчас как раз грузили на борт. Поминая и бога и чёрта, Руднев велел готовиться к бою всем оставшимся силам, но на его счастье, корабли, появившиеся на горизонте, оказались отнюдь не вражескими. Это была полупиратская эскадра Сотникова и несколько торговых судов, что тянулась за ним.

 Встреча команд получилась на загляденье. Все же тесный корабельный мирок со временем приедается, а тут сотни свежих лиц, да ещё и с новостями, пусть и полугодичной давности, но всё же ведающие о том, что случилось на родине за те месяцы, как они сами отправились в плавание. В общем, людям было о чём поговорить. Как и их командирам. Так что Руднев, хорошо знавший Лонгина, пригласил того к себе в гости, где и подверг самому серьёзному расспросу.

 Свой дом у адмирала появился сравнительно недавно. Купцы-мусульмане, понявшие, что успешно торговать им тут уже не дадут, стали постепенно распродавать своё имущество, собираясь попытать счастья в иных местах, благо связей имели немеряно. Не все, конечно. Кое-кто считал, что победа Сунда временная и всё ещё вернётся на круги своя. Но наиболее дальновидные в скорое поражение ражди не верили, так что Панкрату оставалось просто вовремя подсуетится и теперь он жил в доме с каменным подклетом и собственным небольшим садиком. Причём местный архитектор, что построил эти палаты, сумел так подобрать материалы и конструкцию, что даже в самый жаркий полдень дом не превращался в филиал ада. И потому адмирал и его гость чувствовали себя внутри вполне комфортно.

 Логнин, потягивая охлаждённое вино, подробно описал свою эпопею, которой мог позавидовать любой пиратский роман. Судоходство в местных морях не шло ни в какое сравнение с европейским. Горизонт буквально кишел целями. В результате русичи довольно быстро набрали опыт борьбы с местными моряками и захватили немало ценной добычи. Кроме того, они ещё и неплохо изучили окрестные воды и главные торговые пути. А также более-менее разобрались в номенклатуре торговли. Ведь добычу мало захватить, её ещё нужно превратить в звонкое золото, чтобы оплатить команде её тяжёлый труд по экспроприации чужого добра. А для этого пиратам были необходимы города, где бы не спрашивали, откуда у тебя появился этот товар. И такие города имелись! За тысячи лет существования морской торговли рынок хорошо научился обходить постоянно вводимые правительствами разных стран санкции. Да и частые войны тоже способствовали умению чиновников закрывать глаза на толстые обстоятельства. Лишь бы сам продавец мог защитить свои вложения. Но Лонгин довольно доходчиво сумел объяснить всем, что облапошить себя никому не позволит. Случилось это в Панкал Пинанге, как самом близком месте к новой русской базе.

 Да, слова местного пирата заставили Сотникова навестить неведомый ранее остров Билитонг, и признать, что эта укромная бухта, надёжно скрытая от чужих глаз, была хорошим местом для стоянки и ремонта. Причём даже воевать за неё сильно не пришлось, ведь пираты хорошо понимают силу и куда охотней идут за тем, кто удачлив, а Сотников, утопив местного главаря, показал, что его удача куда выше, чем удача прошлого лидера. В результате местный сброд постепенно стал переходить под руку русского флибустьера, пополняя собой выбывающие абордажные команды. Не мешал этому даже языковой барьер: под руководством злых старшин, набивших руку на ирландцах и прочих немцах, индонезийцы быстро выучили основные команды, а потом, в ходе повседневного общения, подтянули и разговорный язык, правда, до сих пор смешно коверкая некоторые слова. Конечно, случались и недопонимания, и даже эксцессы, вызванные разностью культур, но ни сам Сотников, ни его командиры даже понятия такого, как толерантность, не имели, а потому с провинившимися не миндальничали. Пришёл на русскую службу — забудь свои правила и обычаи, или быстро отправишься сушиться на солнышке.

 Получив, таким образом, опорную базу, Сотников начал искать места для сбыта захваченной добычи и первым делом наведывался в ближайший город, Панкал Пинанг. Увы, но местные воротилы теневого бизнеса решили банальнейшим образом кинуть чужака. Вот только не учли, что бремя белого человека могли нести не только англосаксы. Русские, ещё не отравленные петровской европеизацией, излишней гуманностью к инородцам тоже не страдали. А гарнизон города был слишком мал, чтобы предотвратить устроенную местным толстосумам акцию устрашения. Впрочем, большой резни не случилось, Лонгину ведь нужен был рынок сбыта, а не удовлетворение собственных амбиций. Так что силу оружия сменила сила слова и купцы-теневики, поделившие наследие неудачников, согласились, что погибшие излишне занизили цену. Однако Лонгин не поверил слащавым улыбкам панкалпинангцев, понимая, что те явно затаили угрозу. Но, слава богу, таких городков, как Панкал Пинанг в Нунсантаре было много. А потом до слуха Лонгина дошла весть, что раджа Сунда отбил с помощью новых союзников Бантен, и он немедленно направился туда более чем уверенный, что этим союзником будут соотечественники.