Сканеры фиксировали постепенную стабилизацию поля. В мозговых ритмах появлялись слабые интерференционные волны — следы того, что синтетика и живое начали обмениваться сигналами.

Когда наркоз ослаб, Максим почувствовал, как будто кто-то медленно ввинчивает раскаленный стержень в его череп. Сильная пульсирующая боль расползлась от темени к глазам, потом ушла вглубь, оставив за собой тупое эхо. Мир казался мутным, звуки — глухими, как будто он слушал их сквозь толщу воды.

Все тело отзывалось усталостью и легким ознобом. Он с трудом поднялся, держа голову ладонями, пока в висках звенело. Медики что-то говорили рядом, проверяли показания импланта, но слова терялись в шуме.

В то же время в отделе криптографии, кипела работа. Там, в ряду капсул виртуальной среды, подключенный к системе лежал Айзек — неподвижный, с датчиками на висках. Его сознание было связующим звеном между Мудрецом, Розеттой и группой специалистов по псионике.

Они разрезали маркерный код на смысловые пласты, словно вскрывали не текст, а живой организм. Каждый фрагмент представлял собой сложный фрактал — пульсирующий, постоянно меняющий форму, как дыхание чего-то, что осознает, что на него смотрят. Сеть аналитических зондов фиксировала мельчайшие изменения в структуре, сравнивала с эталонными моделями, искала закономерности.

Иногда в матрице появлялись всплески, как вспышки ярости, мгновенные самоорганизации фрагментов, когда код пытался защищаться, трансформируясь, уходя от наблюдения. Тогда Розетта усиливала фильтры, создавая вокруг участка подобие когнитивного ''пузыря'', чтобы не дать заражению перейти в сеть.

Мудрец координировал процесс. Его алгоритмы переводили эмоции, воспоминания и ассоциации Айзека в числовые матрицы, сравнивая их с поведением кода. Каждая реакция, каждый психический отклик в виртуальной капсуле отражался в виде колебаний спектра, новых линий, рождающих возможные пути к контрсигналу.

Человеческие эмоции и инопланетная логика сталкивались в абстрактном пространстве, как два несовместимых языка, которые все-таки начинали понимать друг друга через боль и догадку.

Максим сидел на койке, опершись локтями о колени. Боль в голове не уходила, но сознание прояснялось...

-Как будто мозги миксером взболтали.

Неделя потянулась длинной серией смен, сливавшихся в одну непрерывную ленту света экранов, сухих отчетов и приглушенных разговоров в лабораторных помещениях. Проект ''Обсидиан'' жил в собственном ритме, вне времени, вне суеты внешнего мира. Здесь, под многослойной броней комплекса, рождалось то, чего не могла создать ни одна из предшествующих цивилизаций.

На Земле до Схождения попытки расшифровать маркерный код неизменно заходили в тупик — физический, технологический, иногда даже философский. Ученые спотыкались об предел человеческого восприятия, об простую невозможность постичь систему, где нет линейности, где каждая точка — отражение целого. Теперь же ''Обсидиан'' имел инструменты, о которых земные лаборатории могли только мечтать.

Мудрец работал круглосуточно, перестраивая себя под каждый новый фрагмент вирусного кода. Он не анализировал, он взаимодействовал, создавая внутри себя симулированную среду, в которой фрагменты кода могли проявлять ''поведение''. Розетта помогала ему интерпретировать увиденное — не математически, а концептуально, объясняя, как реагировала бы ее раса на подобные сигналы, что они могли означать в иных координатах мышления.

Айзек, лежавший в капсуле виртуальной среды, стал своего рода проводником — человек, способный чувствовать структуру маркерного сигнала, распознавать в нем эмоциональные паттерны, отвращение, страх, голод. Через него фильтровали реакции системы, измеряли отклики, тестировали гипотезы.

А Максим... он стал центром всей схемы. Живое доказательство того, что биология способна эволюционировать под воздействием некроморфного вируса, не разрушаясь, а адаптируясь. Его биоантенна, его нервная система, его аномальный иммунитет, даже сарказм — все это теперь рассматривалось как естественный противовес маркерной заразе. Его организм фиксировали, сканировали, изучали, но он терпел. Не ради славы, не ради науки, ради того, чтобы однажды его сын мог жить в мире, где не нужно бояться безликих небесных чудовищ.

Смены длились по восемнадцать-двадцать часов. Максим трижды выбирался домой — короткие визиты, чтобы увидеть Женю и Илью, убедиться, что они живы, что все идет своим чередом. Он возвращался выжатый, но с новым зарядом. В эти часы, глядя на лицо сына, он вспоминал, ради чего сидит ночами перед голографическими схемами и отчетами.

Каждый день приносил микроскопический, но ощутимый прогресс. Мудрец начал вычленять из маркерного кода устойчивые фрагменты — повторяющиеся ''мотивы'', словно ритмы в безумной песне. Розетта находила в них сходство с древними символами и архетипами своей цивилизации — то, что их народ когда-то считал ''божественной гармонией'', теперь оказалось частью патогенного паттерна, встроенного в саму ткань их реальности.

Так шаг за шагом проект продвигался. Фильтры становились точнее, модели стабильнее. Каждый новый день приносил немного больше понимания, как именно можно заглушить безумие, сотканное из боли и смерти.

Иногда Максим останавливался, глядя в полумрак и думал: может быть, все действительно сложилось не случайно — Мудрец, Айзек, Розетта и он сам. Словно звезды, сошедшиеся в одной точке.

Впервые за десятки миллионов лет кто-то имел реальный шанс остановить цикл — оборвать бесконечную петлю рождения и истребления разума.

И ради этого, Максим был готов работать хоть десять лет без сна и отдыха. На кону не карьера или деньги. На кону было выживание — редчайший шанс подарить будущим поколениям, не только человеческим, безопасные звезды...

Новости из внешнего мира приходили с запозданием, скупыми сводками и слабыми видеосигналами, прошедшими через десятки фильтров, ретрансляторов. Даже в защищенных терминалах ''Гнезда'' не все доходило без искажений, но общая картина вырисовывалась четко — за пределами лаборатории разгоралась настоящая война.

Новый Колониальный Альянс, объединение сил Новой Надежды и Нового Пекина, контролировал теперь четыре из уцелевших обитаемых систем. Остальные в той или иной степени принадлежали юнитологам. Однако открытых сражений не было. Враги оказались не фанатиками-камикадзе, как многие ожидали, а расчетливым и изворотливым противником.

Юнитологи теперь избегали лобовых столкновений с военным флотом Альянса. Вместо этого они перешли к партизанской тактике: засады на торговых маршрутах, налеты на отдаленные станции, диверсии на инфраструктурных объектах. Их флот представлял собой смесь старых гражданских кораблей, переоборудованных в легкие фрегаты, минные платформы, пусковые установки для ракет и дронов, в прямых руках такая техника могла нанести чувствительный урон.

В ответ НКА создал сеть патрульных отрядов и мобильных оперативных групп. Флот Надежды и Пекина действовал слаженно как единый организм. На поверхности и орбитах обеих колоний развертывались новые оборонительные системы, системы раннего предупреждения.

Но главная угроза оказалась не снаружи, а внутри.

Среди тысяч голодающих беженцев с Нового Пекина, прошедших строгую фильтрацию и карантин, все же оказались юнитологи. Как именно им удалось пройти фильтрацию, оставалось загадкой. Сперва они вели себя тихо, но потом начали распространять свои догматы среди жителей Надежды, рассказывая о ''великом вознесении'' и ''приближении Слияния''.

Когда в жилом районе Хоуп-сити поймали первых проповедников, толпа сорвалась с цепи. Один фанатик был задушен на месте, другого утопили в санузле, третьего забили насмерть до прибытия службы безопасности.

Видео с линчеванием несколько часов гуляло по внутренней сети, пока власти не вычистили все.

На следующий день произошел новый инцидент. В развлекательном центре некий бывший техник устроил теракт: портативным устройством, излучавшим электромагнитные, гравитационные и акустические волны, был сымитирован маркерный сигнал. Десятки людей на месте потеряли ориентацию, некоторые начали биться в припадках, испытали приступы эпилепсии, паники. Террориста застрелил патруль, но пострадавших пришлось изолировать на неопределенный рок.

После этого прием беженцев официально приостановили. На пограничных станциях начались проверки, в лагерях паника. По слухам, в одном из изоляционных комплексов военные открыли огонь по толпе, пытавшейся прорваться к посадочной зоне. Никто не знал точное число погибших, но внутренние источники говорили — счет пошел на сотни.

Ситуация стремительно накалялась. Надежда, некогда символ возрождения человечества, теперь напоминала осажденную крепость, где враг мог скрываться даже среди соседей...

К концу второй недели Мудрец наконец завершил анализ сигналов, поступавших с биоантенны Максима. Вживленный нейрочип оправдал себя полностью, теперь псионные сигналы не просто фиксировались, но и расшифровывались с минимальными потерями.

Выяснилось, что данные волны не распространяются в пространстве, а мгновенно резонируют с подобными структурами в радиусе сотен километров и, вероятно, намного дальше.

Это был не просто сигнал, скорее, состояние, когерентное с самим сознанием источника. Мудрец назвал это когнитивной синхронией локального поля. По его расчетам, пси-волны представляли собой не излучение, а нечто вроде волновой тени мыслительного процесса — отпечатка ментальной активности в самой структуре пространства-времени.

Когда Мудрец попытался зарегистрировать колебания с помощью обычных сенсоров, результат оказался нулевым. Машины не могли воспринять то, для чего не имели эквивалента — сознания. Тогда он пришел к выводу: единственный способ инструментально зафиксировать пси-волну — использовать живую ткань, способную на когнитивный отклик. Так начались опыты с органическими приемниками — выращенными нейроматрицами. Они реагировали на присутствие Максима изменением потенциалов, как будто слышали его мысли, но не понимали их смысла.

Все это совпадало с гипотезой, которую ИИ давно вынашивал — теорией всеобщего пси-поля. В тот вечер, когда Максим вернулся из лабораторного блока в свой офис, на голографическом столе его уже ждал Мудрец. Проекция ИИ мерцала в воздухе, словно дым, собранный в форму лица.

-Я хотел обсудить новые данные, -произнес он.

Максим сел, устало потирая глаза.

-Только если без формул, ладно? Голова после сегодняшнего дня никакая.

-Без формул, -ответил Мудрец. -Я пришел к выводу, что все мало-мальки разумные формы жизни, независимо от биологии и среды обитания, создают вокруг себя когнитивное поле — нечто вроде слабого возмущения в пространстве восприятия.

Максим приподнял бровь.

-То есть ты хочешь сказать, что у всего, что думает, есть... аура?

-Упрощенно — да. Но это не мистика, а физика сознания. Чем выше интеллект, тем сильнее поле. Оно растет с усложнением нейронных связей, с появлением абстрактного мышления, с осознанием себя как субъекта. Разум сам по себе становится источником психической энергии.

Он сделал короткую паузу, и в воздухе над столом появились голограммы -спиралевидные вихри, похожие на энергетические коконы, каждый из которых обозначал живой разум.

-В масштабах космоса эти поля взаимодействуют, накладываются, образуют слоистую структуру, -продолжил Мудрец. -И, возможно, именно это поле — то, что Обелиски и Братские Луны чуют. Не просто биомассу, не жизнь как таковую, а мыслящую жизнь.

Максим кивнул, задумчиво глядя на мерцающие вихри.

-Значит, они приходят к источникам... еды. Чем умнее вид, тем вкуснее блюдо.

-Скорее, тем питательнее, -поправил Мудрец. -Развитые цивилизации вырабатывают больше психической энергии. А Луны, будучи сущностями, живущими на уровне коллективного сознания, питаются именно этим — не столько телами, сколько мыслями, страхом, осознанием смерти.

-Собственно, ты лишь подтвердил имеющиеся догадки. Вселенские вампиры жрут наши разумы и... души.

-Возможно, душа — это просто другое слово для пси-поля, — ответил ИИ. -А теперь, если позволите, я продолжу.

-Да-да.

-Если рассматривать пси-поле не как побочный эффект мышления, а как самостоятельную субстанцию, становится очевидно, что сознание — это не просто биохимическая реакция в черепной коробке. Оно представляет собой локализованную концентрацию универсального поля. Живые существа лишь фокусируют его, придавая форму.

-То есть мы — не только генераторы, но и антенны, — уточнил Максим.

-Верно. И, по сути, чем сложнее разум, тем больше он искажает окружающее поле, создавая волну, заметную на огромных расстояниях. Маркеры и Братские Луны используют этот эффект. Они — не просто паразиты. Они — адаптивные узлы этого поля, своего рода высшие хищники метафизического уровня.

На проекции вспыхнула схема: сеть связей, в которой тонкие линии сходились в черные клубящиеся центры.

-Луны питаются психической энергией, -продолжал ИИ. -Но не напрямую. Они воздействуют на источник, вынуждая разумное существо выделять больше — через страх, боль, панику, утрату контроля. Маркеры — их инструменты, ментальные фермы, которые обрабатывают разум, повышая эмоциональный потенциал.

Максим хмыкнул:

-Значит, они не просто уничтожают цивилизации. Они их ''взращивают'' до состояния спелости, а потом пожирают.

-Когда плотность пси-поля достигает критического уровня, начинается Схождение — процесс, в котором сознания жертв физически и метафизически объединяются с Лунами, подпитывая их цикл существования.

-Вся известная вселенная — их кормовая база.

-Не вся, -возразил Мудрец. -Только та часть, где разумные формы жизни достигли достаточного уровня когнитивной активности. В остальной космос они не идут — там слишком ''тихо''. Или опасно.

Максим усмехнулся, но в его взгляде не было иронии.

-И теперь ты хочешь, чтобы мы стали первой цивилизацией, которая не даст себя сожрать.

-Да, — ответил ИИ. -Но для этого нам нужно не просто укрыться. Мы должны научиться говорить с самим полем, отвечать на его языке, не позволив паразитам исказить сигнал. И вы, Максим, ключ к этому. Ваша биоантенна — единственная живая структура, способная взаимодействовать с пси-волнами напрямую, без посредников.

Максим помолчал, затем кивнул.

-Если это так, значит, надо научиться петь громче, чем они.

Мудрец слегка склонил голову.

-Контрсигнал — не оружие, а голос. Если мы сумеем заставить поле откликнуться на другую мелодию, мы изменим саму суть цикла.

-А, может, все это и не нужно? Контрсигнал, вычисления, эксперименты. Ведь я уже однажды свел Луну с ума.

Мудрец не сразу ответил. Его голос зазвучал с металлической интонацией:

-Луна на Тау Волантис была незрелой. Активность находилась ниже пикового порога. Она была погружена в стазис миллионы лет. Даже легкое нарушение гармоники поля вызвало у нее коллапс.

-А зрелая? -уточнил Максим, прищурившись.