Спустя мгновение я оказался рядом с ним, став напротив и осторожно облокотившись на крышку рояля. Он играл с закрытыми глазами, улыбаясь каким-то своим мыслям. Музыка, словно бесконечные пушинки, поднималась в воздух, кружила, ворожила, и ты не мог больше думать ни о чем. Вилвир сам закрыл глаза, вспоминая солнечные холмы родного дома, острые белоснежные башни королевства, смеющуюся жену с играющим сыном. Рваными кусочками воспоминания складывали его жизнь, как мозаику, представляя перед ним все, что он, возможно, потерял, но что, тем не менее, осталось с ним в тяжелую минуту. Внезапно наступила тишина. Вилвир сперва не заметил этого, но потом резко открыл глаза и уставился на шокированного музыканта, который неловко замер, так и не опустив пальцы на клавиши.
— Кто вы? — пролепетал он, с подозрением и явным страхом в глазах рассматривая заслушавшегося гостя.
Запутавшись в сложившейся ситуации, Вилвир лишь пожал плечами. Музыкант наконец-то положил руки на колени, с грустью посмотрев сначала на клавиши рояля, а потом в окно.
— Скажите, я ... — Вилвир запнулся, не зная как спросить его, не провоцируя на очевидный ответ, — ... не в своем теле?
Не отрываясь от окна, музыкант на выдохе прошептал:
— Твоей души нет в теле.
Вилвир тоже посмотрел в окно, только не как музыкант, с легкой романтической грустью, а с усталым отсутствующим видом.
— Знаете, у темноты несколько значений.
Вот день сменился ночью,
Вот светом завладела темнота,
Вот оступился брошенный иль одинокий,
И почернела враз его душа.
Кто вы?
Музыкант пристально смотрел Вилвиру в глаза, но тот, растерявшись, сказал только:
— Я воин.
— Нет, вы брошенный или одинокий?
Лицо Вилвира вытянулось в искреннем удивлении, музыкант же с досадой склонил голову на бок.
— Вы воин. Но боритесь вы больше с собой, чем с обстоятельствами. Вы не доверяете себе, теряя не только свое "я", но и не видя "я" других. — Музыкант тяжело вздохнул, качая головой. — Вы запутались.
Вилвир сделал шаг вперед, облокотившись двумя руками на опущенную крышку рояля.
— А как же вы здесь оказались?
Музыкант снова обратил свой взор в сторону окна. Вилвир тоже посмотрел туда и увидел уже знакомую девушку, которая безучастно смотрела на звезды, пошатываясь из стороны в сторону, словно опьяненная приглушенным лунным светом. Окна были очень высокие, до самого потолка, и я смог увидеть, как небо снова взяло под свое бесконечное темное крыло огромные пушистые сероватые облака.
— Я здесь из-за нее, — наконец-то подал голос молодой человек.
Вилвир непонимающе посмотрел на него, но в тот же момент понял, кем он был для нее.
— Так это ты? Ты добровольно пришел сюда за ней?
Музыкант, не отрываясь, смотрел на девушку за окном, улыбаясь то ли ей, хотя она его не видела, то ли самому себе с мыслью о том, что он просто мог ее видеть. Продолжая смотреть на нее, он поднял руки и мягко опустил их на клавиши. Тут же протяжно заплакали струны, надрывно завыли они, пытаясь заглушить боль любого, кто хотел забыться.
— Я часто играю ей, в надежде, что она услышит... Но она не слышит. Не могу больше достучаться до нее... Слишком поздно...
Вилвир ничего не сказал, переводя взгляд с девушки на молодого человека.
— Художник рассказывал мне, как она звала меня, как делилась с ним воспоминаниями... Я хотел бы быть рядом и слышать, как она делиться ими, только со мной, и больше ни с кем. Я искал ее, но когда пришел, она меня даже не увидела. Я словно бестелесный дух для нее...
Повисло тяжелое молчание. Вилвир не решался что-либо сказать, не зная пока, как реагировать на внезапное откровение.
— Я был несправедлив к ней в той жизни, отмахиваясь от нее. А сейчас, попытавшись вернуть ее, сам попал в ловушку. Как невыносимо видеть ее страдания, быть рядом и все равно бессильно стоять возле нее, мечтая только об одном — или пусть она увидит меня, или пусть я стану пеплом, и теплый ветер унесет меня, рассыпав на части мои воспоминания и страдания. Пусть бы она лучше забыла меня. Ради этого я согласен умереть не один раз!
— Что же ты такое сделал? — воин невольно поежился, снова всматриваясь в силуэт девушки за окном.
— В том то дело, что ничего. Иногда бездействие хуже, чем любой твой глупый поступок... Она не заслужила этого... А я не заслужил ее... — музыкант начал подпевать сам себе, а музыка все нарастала и нарастала, заполняя собой весь мир, такая зловещая, беспощадная, всепоглощающая. Ты тонул в ней, в этом водовороте, не оставляющем и шанса для спасения. Вилвир почувствовал, как начал задыхаться, хотел крикнуть, но неведомая сила словно забрала его голос и, ухмыляясь, тянулась к одиноким остаткам его жизни. Из последних сил он бросился к клавишам и закрыл крышку с таким стуком, что рояль, казалось, вскрикнул, принимая оборвавшуюся ноту, как последнюю секунду жизни.
Музыкант едва успел убрать пальцы и безумно посмотрел на Вилвира, который тяжело дышал, но не отпускал крышку, словно боялся, что музыкант захочет продолжить игру.
— Я не хочу здесь оставаться, — прошептал он.
— Я тоже не хотел. Я не знал, что обратно уже не выберусь. Я был уверен, что вместе мы выберемся. Но я остался один, а одному мне никак отсюда... — музыкант трагически посмотрел на меня, в глазах серебрились слезы.
Вилвир обреченно посмотрел в пустоту. Внезапно молодой человек схватил его взволнованно за руку и с мольбой посмотрел в глаза, словно хотел взять с него обещание:
— Ты сам строишь свой мир. Не позволяй как самому, так и другим разрушать его. Но позволь другим помочь его строить, если они искренне хотят этого. Не отталкивай, но будь осторожен.
Вилвир блуждающим взглядом посмотрел на музыканта, внезапно улыбнувшись, хотя не случилось никаких обстоятельств, располагающих хотя бы к малейшей радости.
— А ты играй, играй и она услышит... И вы снова найдете друг друга...
Музыкант посмотрел на него с благодарной улыбкой.
— Она всегда любила, когда я играл. Хотя сейчас мне кажется, что только я и слышу эту музыку... Когда-то я обещал бросить весь мир к ее ногам. Но сейчас я понимаю, что важно пообещать не все что угодно, а действительно сделать что-то одно, но хорошее и значимое для человека. Цени и не разбрасывайся хорошим, даже если не успел это хорошее еще рассмотреть...
Внезапно в другом конце зала за окном что-то ярко сверкнуло, разрастаясь и таинственно мигая.
Вилвир, замешкавшись на минуту, вдруг бросился со всех ног в сад, в котором яркое сияние и не думало гаснуть. Еще подбегая к холлу, он услышал голос, который звал его. В любое другое время он и не подумал бы, что может так обрадоваться именно этому голосу. Обогнув внезапно действительно показавшуюся живой изгородь, он резко остановился. В центре свечения стоял Дарвик, который что-то или кого-то высматривал. Он метался в этом свечении, словно дикое животное в клетке.
Вилвир, не веря своим глазам, застыл в нескольких шагах от светящегося шара, подавляя желание протянуть руку в этот манящий свет. Он не мог поверить, что именно этот человек, которому он был так ненавистен с первых минут, пришел за ним.
Внезапно за его спиной раздался голос музыканта:
— Он пришел за тобой! Он ищет тебя!
Вилвир молчал, отказываясь верить в это, а в это время Дарвик снова надрывно позвал его, чуть не сжав в руке со всей силы мигающий всеми оттенками фиолетового цветок света. Свет усилился, а к нему подключился дикий ревущий ветер.
— Чего же ты ждешь? — с недоумением смотрел музыкант на онемевшего воина, который вдруг резко повернулся и посмотрел на него бешеными глазами.
— Ты понимаешь, не мог он прийти за мной! Не мог! Художник сказал, что обманом я попал сюда. Скорей всего и это просто иллюзия, а я не хочу верить в иллюзию.
-Ты считаешь, что лучше чахнуть здесь, чем переступить через свое эго и поверить, что иллюзия может оказаться правдой?
— Я не знаю, сколько прошло времени, пока я был здесь, но там мы были знакомы всего 12 часов. И с самого первого момента, еще в королевстве мы разругались в пух и прах! Он мне не друг!
— Что ж, у тебя еще есть шанс это выяснить! — и, не дожидаясь очередной реплики Вилвира, он толкнул его в свет. Последнее, что увидел музыкант, было испуганное лицо молодого воина, падающего в бездонное и ослепляющее сияние. Самого же молодого человека отбросило, накрыв холодной черной волной.
— Ты цел? — спросил участливый голос уже через секунду, и, подняв голову, музыкант увидел склонившегося над ним художника, который протягивал ему руку. Опираясь на нее, он медленно встал и посмотрел на то место, где только что светилась другая жизнь. Теперь же осталась только пустота. Вдруг словно ниоткуда появилась взволнованная девушка. Музыкант с замиранием сердца посмотрел на нее, надеясь, что она увидела его, но она по-прежнему находила собеседника только в одном лице.
— Ты видел это? Я думала это он... Но я верю, что он придет...
Она положила свою маленькую ручку на плечо художника, но уже через несколько секунд убрала ее и побрела снова к своей постоянной слушательнице. Музыкант со слезами на глазах смотрел ей вслед, осунувшись и помрачнев. Художник же ободряюще похлопал его по плечу.
— Прошло всего ничего, а он пришел за ним, — прошептал задумчиво музыкант.
— Я знаю. Он пытался достучаться до него здесь два раза. Сначала через нее, — художник указал на девушку, которая делилась с розой очередными воспоминаниями, — когда она вся засветилась прямо в нашем присутствии, а потом я увидел яркий фиолетовый луч, который прошел прямо сквозь церковь.
— Все это время она думала, что это я, — музыкант страдальчески посмотрел на художника, терзая себя и разрывая на части в мыслях. Обессиленный от мук, которые уже успели показаться ему вечными за все те месяцы, которые он провел здесь, он рухнул на колени, закрывая голову руками. Художник же побрел, как побитая собака, к своему мольберту, обреченно качая головой, проходя мимо забывшейся и потерянной девушки.
Взявшись снова за кисть, он достал чистый лист и тоскливо осмотрелся. Музыкант же поднял голову и только сейчас заметил лежавший рядом цветок света, который мягко светился нежно-фиолетовыми росинками-бусинками на пышных лепестках. Не веря своим глазам, музыкант схватил цветок, подпрыгнул и мигом оказался рядом с художником.
— Смотри! Он сияет! — сказал он восторженно.
Художник трепетно взял его в руки, и вдвоем они заворожено смотрели на сияющий цветок света. Боясь помешать цветку даже звуком, музыкант сбивчиво прошептал:
— Теперь тебе не надо смотреть на эту мертвую красоту. Теперь у тебя есть он.
Но художник не разделял его радости:
— Он погаснет через некоторое время. Как гаснет здесь все...
— А ты верь, — все так же, не отрывая глаз от цветка, уверенно сказал музыкант.
Художник одновременно с надеждой и изумлением посмотрел на него.
А небо тем временем скорбело о своей потере, не удержало, не заманило своей пустотой черной, не заставило отказаться от надежды. Луна слабым светом моргала сквозь облака, бесконечно проплывающие мимо. Звезды радостно мигали, освещая путь ушедшего странника уже в другом мире. Стоял лес-заступник, глядя недовольно кронами деревьев на небо, а из глубин его возвращался туман, еще более проворный, еще более мрачный. Окутал затихшую речку, прошелся смертью по засохшим полям, поднялся по ступенькам к воротам, но не смог пойти дальше, обволакивая ограду и один за другим гася фонарики. Снова дал о себе знать хмурый ветер, настойчиво захлопывая ворота, к которым туман тут же подобрался. Постепенно размывалась вдали заброшенная церковь, потерявшая верующих, которые в свою очередь уже перестали верить давно. Заснувшее вечным сном поместье зияло удивленными окнами. Сад, не шелохнувшись, все так же стоял, поникнув и ожидая искупления. Вот уже и образы измученной девушки, очарованного художника и ожидающего чуда музыканта, склонившегося над упрямо сияющей живой красотой, начали таять, уступая место непроглядной тьме и кричащей тишине...
Здесь тихо и темно, и сердце не болит,
Доносятся лишь тягостные вздохи,
И жизни ход безумный приостановив,
Последние ее ты подбираешь крохи.
Мозаикой предстает пред нами наша жизнь,
Переплетаясь звеньями, но не стирая грани.
Мы создаем картины и миры,
И судей выбираем тоже сами.
В разочаровании одних мы потеряем,
В разочаровании же находим мы других.
Любви без грусти вовсе не бывает,
А в грусти познается каждый: я и ты.
Не сыщешь выхода из собственного ада,
Когда повыше этажом еще один.
Здесь тихо и темно, и ничего не надо,
Когда ты в целом мире — одинокий — уязвим.
28
Санрин К. Красное вино Хранителя 16k Оценка:5.62*5 "Рассказ" Фэнтези
— Что ты хранишь, Хранитель?
Этот вопрос преследовал его. Он сам постоянно задавал его себе, проходя по бесконечным коридорам и анфиладам комнат в своём замке... Своём? Он не помнил, он был очень стар. Замок и всё, что внутри, были старше и почти не менялись. Иногда он поднимался в смотровую башню, чтобы взглянуть на мир. Пространство вокруг замка утомляло своим разнообразием и бесконечными переменами. Чаще всего оно было зелёного цвета, порой белое, как скатерть в трапезной когда-то, иногда вдруг раздражающе вспыхивало золотом — презренным порочным цветом металла, который обладал волшебством и мог изменить всё, но не знал ни голода, ни жажды, ни любви и ни к чему не стремился.
Хранитель поворачивался спиной к весенним цветам и неторопливо спускался по винтовой лестнице, слушая скрип ступеней и вдыхая прохладное равнодушие замковой пыли. Там наверху он видел фигуры людей — мужчин и женщин. И они раздражали ещё больше, чем бесконечные перемены цвета. Они не обладали достоинством золота ни его магией — только голодом, жаждой и любовью владели эти существа... он помнил о них и торопился уйти, пока их страсти не захватили и его тоже.
Голод проникал в его желудок там, наверху, — разбуженный свежим воздухом, начинал покусывать и торопить куда-то... как будто время имело значение. И жажда, о которой он хотел забыть навсегда, жажда свежего алого напитка, который беззаботно перетекал в замысловатых запутанных сосудах, проходивших по дороге мимо крепостных стен. Любовь. Он вспоминал любовь, какой она могла быть: беспомощное нелепое смешное чувство к существам своей породы... это не для него. У него есть Замок. Он Хранитель.
Он не любил свой Замок. Иногда, проходя по подземным коридорам, он вздрагивал от холодной капли, упавшей с потолка. Это было ощущение жизни. Он прикасался к сырому камню, отворяя потайной ход, — и шёл в усыпальню. Темнота не мешала ему, он ориентировался свободно, словно был слепым от рождения. Усыпальня манила его, как сердце этого проклятого замка и пугала. Он входил, зажигал принесённый факел и тупая боль, привычная, как дыхание, просыпалась, вонзаясь раскалённым кинжалом в холодное сердце. Он укреплял факел на стене и подходил к ложу. Так же равнодушна, как всегда, так же холодна, так же жаждет поцелуев. Иногда он не выдерживал этой боли, наклонялся и целовал холодные губы. Она вздыхала глубоко и ресницы начинали трепетать.
