В политическом плане выбор Скоропадского был неудивителен — он принадлежал к все увеличивающейся группе русскоязычных украинцев, сочетавших в себе верность русской культуре с преданностью украинскому государству и народу. Весной 1917 года с благословения командования он стал одним из организаторов украинских воинских частей в русской армии. Придя к власти, Скоропадский провозгласил себя гетманом и объявил всех жителей Украины ее гражданами. Такой инклюзивный подход к украинскому гражданству вызвал протест Василия Шульгина и его единомышленников.
Но не все сторонники единства России были столь же строги, как Шульгин. Украина Скоропадского приютила многих чиновников, политиков и офицеров имперской армии — всех, кто бежал от большевистского режима, утвердившегося в центральной части России. Многие кадеты поддерживали гетманский режим и даже входили в его правительство. Россию захватили большевики, и в украинском государстве, во главе которого стоял бывший русский аристократ, кадеты видели основу для восстановления традиционной России. Независимая Украина должна была спасти Россию, а затем обменять свою независимость на форму федеративных отношений с ней.
“Правильно понятые интересы Украины повелительно требуют, чтобы мы ради будущего нашей державы в меру сил и возможности домогались раскрепощения порабощенных большевиками частей бывшей Российской империи и способствовали воссозданию в них государственности… Такою политикою мы бы привлекли их всех к себе и усилили бы свое положение их дружеским сотрудничеством”9, — говорится в заявлении кадетов, входивших в гетманское правительство в октябре 1918 года.
В ноябре 1918 года, когда уход немецких войск с Украины по окончании войны был неизбежен, Скоропадский сделал выбор в пользу федерации с будущей антибольшевистской Россией. Указ Скоропадского об отказе от украинской независимости гласил:
На федеративных принципах должна быть восстановлена древняя мощь и сила Российской державы. В этой федерации Украине надлежит занять одно из первых мест, поскольку от нее пошли порядок и законность в крае, и в ее рубежах впервые сознательно возродились все униженные и притесненные большевистским деспотизмом граждане бывшей России[23].
После этого крутого поворота в политике гетмана многие русские националисты на Украине, которые изначально скептически относились к стремлениям Скоропадского, вступали в его армию. Среди них был и сын Василия Шульгина, Василий, или, как его звали домашние, Василёк. Он был убит на окраине Киева, защищая умирающий режим Скоропадского от наступающих сил возрожденной украинской республики.
Немецкие инициативы по строительству наций в Восточной Европе не ограничивались поддержкой украинского государства, независимого от России. Немцы во многом повлияли на выражение и развитие белорусской национальной идеи, с подъемом которой в монолите имперской русской нации появилось еще больше трещин.
Россия потеряла Западную Белоруссию после провальной весенне-летней кампании 1915 года. Поначалу немецкие оккупационные власти не знали ни о белорусах как о некой особой нации, ни об их национальных организациях — но обнаружили и то и другое спустя несколько месяцев, когда им потребовались местные кадры, чтобы ограничить влияние польских элит, преобладавших в здешних краях. В немецком отчете об этнической политике на территории, получившей название Обер-Ост[24], поляков обвиняли в том, что они задерживают национальное развитие белорусов и живут “за счет этой дезориентированной группы, словно паразиты, черпая из нее новые силы для своей нации”[25]. Автор отчета предполагал, что “будущее Германии на этой земле зависит от Weiflruthenen[26], переживающих возрождение и выступающих против поляков”.
Генерал Эрих Людендорф, немецкий командующий на этих землях, приказал создать школы, где обучение велось не на русском, а на белорусском. К концу 1917 года в школьной системе Западной Белоруссии насчитывалось 1700 учителей, которые вели уроки на белорусском, обучая примерно 73 тысячи школьников. В феврале 1916 года при поддержке и финансовой помощи Германии (немцы поставляли бумагу) начался выпуск газеты “Homan/Гоман" (“Эхо”) — на белорусском языке сначала только латиницей, а затем и кириллицей. Выходила она тиражом в три тысячи экземпляров, что было поразительно для нерусского и непольского издания в те дни и в тех краях. Немецкое военное командование, видя в Белоруссии нарождающуюся нацию, помогло организовать и белорусский театр, о котором немецкие газеты снисходительно писали как о воплощении “самых ранних стадий театральной чувственности”.
Даже если сделать поправку на явный германский патернализм по отношению к Востоку, военное командование уловило главное — белорусский проект находился на начальном этапе развития. Формирование современной национальной идентичности запаздывало в Западной Белоруссии, в те дни бывшей под немецкой оккупацией, из-за множества причин, в том числе массового исхода этнических белорусов. Белорусы уходили из обжитых мест, зачастую под влиянием православных священников, многие из которых были активными членами русских националистических организаций. В своих проповедях они изображали немцев как тевтонских варваров, пришедших с одной только целью — убивать и мучить православных славян. После ухода полутора миллионов православных белорусов национальному проекту было трудно расширить базу: политическая, интеллектуальная и экономическая власть в селах была в основном в руках польской шляхты, а значительную часть городского населения составляли евреи. В этих условиях белорусские активисты не видели своей политической целью создание белорусского государства, а склонялись к идее белорусско-литовского союза.
С российской стороны линии фронта мобилизация белорусов как нации всерьез началась лишь после революции 1917 года, когда она вышла за рамки общерусского проекта, который десятилетиями продвигало имперское правительство. Большевистский переворот в Петрограде заставил и активистов белорусской национальной идеи, и социалистов, противников большевистского режима (многие из них были этническими русскими), объединиться ради поддержки белорусской государственности. В декабре 1917 года они созвали Первый Всебелорусский съезд, который признал советскую власть в России — но не в Белоруссии. Избранная съездом Великая белорусская рада провозгласила себя единственной законной властью на территории Белоруссии, неподконтрольной Германии, и объявила о том, что намерена создать белорусскую армию. Это было легче сказать, чем сделать.
Большевики, имевшие власть в Петрограде и Москве и сильную поддержку солдатских комитетов на белорусском участке русско-германского фронта, распустили съезд. На их взгляд, не было совершенно никакой необходимости в существовании белорусского правительства. Вместо него большевики сформировали Совет народных комиссаров Западной области и Прибалтийских губерний бывшей империи. Однако, как и в Киеве, триумф большевиков в Минске был недолгим. А после того как Германия подписала с украинской Радой мирный договор в Брест-Литовске и навязала свои условия большевистской России, она же оккупировала Центральную Белоруссию, и в том числе Минск.
Теперь под властью немцев и австрийцев была вся Украина и большая часть Белоруссии (за исключением восточной части). Но немцы относились к двум национальностям по-разному: если украинская Рада подписала сепаратный мир с Центральными державами, то белорусская Рада не получила приглашения за стол переговоров. На Украине было правительство, признанное Берлином и Веной, а белорусские земли были просто оккупированы без каких-либо условий для возникновения отдельного государства или правительства. В каком-то роде повторилась ситуация середины XVII века, когда Украина стала частью царских владений на основе особых прав и условий, оговоренных казаками, а Белоруссию московские войска просто заняли без всяких оговорок.
В конце февраля 1918 года, после того как немецкие войска вошли в Минск, две группы белорусских активистов, одна из которых сначала сотрудничала с немцами, а другая сформировалась с русской стороны границы, встретились и после жарких споров приняли решение о создании не литовско-белорусского, а отдельного белорусского государства, независимого от России. Третья Уставная грамота от 25 марта 1918 года гласила: “Теперь мы, Рада Белорусской Народной Республики (БНР), сбрасываем с родного края последнее ярмо государственной зависимости, которое насильно набросили российские цари на нашу свободную и независимую страну”[27]. Решение о независимости Белоруссии было принято незначительным большинством, и его важность была скорее символической, чем практической: белорусы претендовали уже не на национально-культурную автономию и не на федеральный статус в будущем российском государстве, а на полную независимость.
Немецкие оккупационные власти одобрили Третью уставную грамоту Рады БНР, но кайзеровское правительство в Берлине отказалось признать и белорусское государство, и белорусскую Раду как его представителя — и юридически Рада оказалась в подвешенном состоянии. А немцы совершили примерно тот же маневр, который позволил им установить на Украине консервативный режим Скоропадского: благодаря их помощи во главе Рады БНР встал Роман Скирмунт, потомок шляхетского рода и сторонник правых взглядов. Никаких значительных полномочий Рада не получила. Она служила посредником между оккупационными властями и местным населением, консультировала немецких военачальников и заведовала самоуправлением на местах. Немцы терпели ее, но официальной властью не признавали. Белорусскую раду не избирал народ, не поддерживал оккупационный режим, хотя само ее существование помогало продвигать идею независимой Белоруссии.
Именно в это время Белоруссия обрела символы своей государственности: национальный флаг с белыми полосами вверху и внизу и с красной полосой между ними, а также герб, на котором был изображен рыцарь на коне с мечом и щитом — этот символ восходил еще к временам Великого княжества Литовского. Рада БНР открыла дипломатические представительства в Вильно, Киеве, Берлине и других европейских столицах, выпускала белорусские почтовые марки, поддерживала культурные и издательские проекты. Предводитель белорусского движения Вацлав Ластовский представил основы белорусской “национальной веры” в брошюре “Что нужно знать каждому белорусу?”, которую Пер Андерс Рудлинг, современный исследователь белорусского национализма, назвал “катехизисом”. По сути, книга была попыткой заменить старую конфессиональную идентичность белорусского крестьянства на новую, этнонациональную.
И Ластовский был не один. Максим Богданович взывал к белорусам:
Кто вы такие? Что вы за народ? Спросит кто так у нас, простых людей, а мы и сами не знаем. Все кругом говорят: я поляк, я литовец, я еврей. А мы уже и позабыли имя нашего народа. Вот и отказываемся от него, говорим: я православный, я католик. Ну так это вера наша, а не народ. Послушать польский говор — так и поймешь сразу: не такие они, как мы. Другие, особенно православные, зовут себя русскими. Но посмотришь на русских, что хоть из-под Москвы, хоть из-под Киева, так великую видно разницу между нами и ними… Есть меж нас православные, есть католики, но народ наш — один: у всех один язык, одни обычаи, одни песни, одна одежда, один уклад… Белорусы! Это наш край, наша сторонка. Было у нас и свое государство, и везде звучал наш белорусский язык… [28]
Всего за год, с марта 1917 года по март 1918-го, белорусское национальное движение, как и украинское, совершило огромный рывок — от запроса на культурную автономию до требования полной независимости. Движения различались по силе (украинское — более зрелое — было намного мощнее), но оба получили выгоду от немецкой оккупационной политики. Предводители русских националистических кругов отвергли эти движения как плоды немецких интриг. Отвергли их и либеральные политики, которые в конце 1917-го — начале 1918 года нашли убежище на юге России, в Донской области. Ближе к концу мировой войны, когда Германия вывела войска из Украины и Белоруссии, у сторонников единой и неделимой России, пребывавших на Северном Кавказе, появилась возможность попытаться восстановить единство Российского государства. И они в полной мере ею воспользовались.
В январе 1919 года Добровольческая армия — военная сила Белого движения, созданная на Дону русскими генералами в конце 1917 года, — повела наступление на Украину и центральную часть России. Армию возглавил генерал Антон Деникин. Сперва он был в Белом движении только военачальником, а затем, после смерти Лавра Корнилова и Михаила Алексеева в 1918 году, принял и политическую власть.
Деникин, поляк по матери, был решительным сторонником единой и неделимой России. У него было много причин ненавидеть большевиков. Прежде всего он винил их в подписании Брестского договора с Германией, что привело к потере исконно русских земель. Он также выступил против Павла Скоропадского, некогда сослуживца по имперской армии, из-за сотрудничества того с Германией. Для Деникина украинское движение было угрозой, где бы оно ни возникало — на Украине или на соседней Кубани, которую в значительной степени заселяли украинские казаки, ныне мечтавшие о независимости и единстве с Украиной. Летом 1918 года Деникин отправил на Кубань войска, чтобы не уступить там власть ни большевикам, ни режиму Скоропадского. На протяжении 1919 года украинские лидеры Рады были казнены. Деникин таким образом “решил” свой украинский вопрос. Оставался нерешенным украинский вопрос внутри страны.
В теории предводители Белого движения не были связаны ни с какой политической партией и не занимали никакой определенной позиции по вопросу о форме правления в будущем российском государстве: все эти ключевые решения откладывались до созыва Учредительного собрания. А на деле белые были близки к бывшим партиям думского Прогрессивного блока и рассчитывали на их политическую и интеллектуальную поддержку. В блок входили не только кадеты, но и монархисты — тот же Василий Шульгин, осенью 1918 года вернувшийся на Дон. Он стал политическим советником генерала Деникина и помог не только сформулировать, но и воплотить в жизнь политику Белого движения в украинском вопросе.
В августе 1919 года, когда Деникин взял Киев, Шульгин получил возможность воплотить свои взгляды на решение украинского вопроса на практике. Он был главным творцом программного документа Деникина “К населению Малороссии”, обнародованного накануне прибытия генерала в Киев. В нем русский язык объявлялся языком государственных учреждений и системы образования, но малорусский язык при этом не был вне закона — он был разрешен в начальной школе, чтобы помочь ученикам овладеть русским языком, в частных школах на украинском можно было обучать и в старших классах. В судебной системе также мог применяться украинский язык.
