| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
В архивно-следственном деле Б. Л. Теплинского подшито 15 протоколов его допросов. А вызывали генерала на допросы к следователям в общей сложности 108 раз. Нередко ночью. В письме из лагеря от 4 июня 1953 года он рассказывал своему однокашнику по академии Генштаба маршалу А. М. Василевскому: «В тюрьме вымогали показания бессонницей, побоями, угрозами расстрела, издевательством и унижениями…. мне было предложено сыграть роль провокатора в отношении маршала Тимошенко, так как я сидел в одной камере с его бывшим заместителем (по Киевскому военному округу) генерал-лейтенантом Ивановым Ф. С. и был дружен с генерал-лейтенантом Злобиным, его бывшим начальником штаба. После моего отказа от этого и от некоторых „признаний" следствие прекратилось. В течение 9 лет я находился в полной неизвестности о своей судьбе. Ни мои заявления, ни 11 голодовок ни к чему не привели».
Та же участь — полной неизвестности и «пытки ожиданием» — постигла арестованных в 1942—1943 годах генерал-майоров артиллерии Евгения Степановича Петрова[369] и Александра Алексеевича Вейса[370], генерал-майора Александра Федоровича Бычковского[371], дивизионного комиссара Ивана Ивановича Жукова[372] и многих других военачальников, осужденных Военной коллегией в 1951—1952 годах за антисоветскую пропаганду.
Вина начальника Смоленского артиллерийского училища генерала Петрова заключалась в «недооценке переломного значения Сталинградской битвы и ее непартийном анализе» на одном из совещаний. 25 лет лагерей генерал получил за слова о том, что немцы «восполнят свои потери, после чего они еще будут сильными и надо с ними считаться».
Командиру 6-й запасной артиллерийской бригады Вейсу отмерили столько же за «клевету на оборонную политику». Он не признал вину ни на следствии, ни в суде, обоснованно считая, что его «арестовали не за совершение преступлений… а как лицо немецкого происхождения»[373].
Заместитель командующего 31-й армией Бычковский и комиссар штаба 18-й армии Жуков за проявленные ими пораженческие настроения отделались всего десятью годами лагерей (которые они к тому времени уже практически отсидели).
За девять лет тюремного заключения Бычковского следователи смогли сочинить лишь несколько общих фраз о том. что генерал, приезжая с фронта в Москву, а также во время учебы в академии, восхвалял немецкую армию и ее технику, а также клеветал на сообщения Совинформбюро.
Жукову вменили в вину то. что в 1942 году в разговоре с начальником штаба армии генералом Леоновичем[374] он заявил — наша армия плохо вооружена и недостаточно обучена. Особому отделу Южного фронта этого оказалось достаточно для заточения Жукова, которое затянулось на десятилетие…
Реабилитировали инакомыслящих генералов в июле 1953 года. Они стали первыми в многомиллионном списке жертв репрессий, дела которых в 50-е годы прекратили за отсутствием в их действиях состава преступления. В 1953 году механизм реабилитации еще не был отлажен. К пересмотру дел приступали с опаской, действовали осторожно, без огласки. Генерал Ф. Н. Романов написал в эти дни на имя Н. С. Хрущева: «Все мое дело состряпано людьми из бывшего руководства бывшего МГБ, позволившими себе топтать законы советской власти и убивать честных людей»[375].
Убивали лучших, думающих, сомневающихся, искренне болевших за судьбу Отечества. Убивали избирательно и изощренно. «Пытку ожиданием» выдержали далеко не все.
4. Заговор в генеральском вагоне
В октябре 1941 года, в критические для столицы дни. было принято решение эвакуировать преподавателей военной академии им. Фрунзе в г. Ташкент. В сформированном для этих целей эшелоне для генералов выделили отдельный вагон. Многие из них рвались на фронт. Но приказ есть приказ…
Всю дорогу спорили, обсуждали сложившееся на фронтах положение, размышляли о том, как могло случиться, что гитлеровцы за четыре месяца войны дошли до столицы. А в Ташкенте последовали аресты. К числу наиболее активных «заговорщиков» НКВД отнесло генералов Н. И. Плюснина. Г. А. Армадерова. А. А. Глазкова. А. Я. Соколова. Ф. С. Бурлачко. Г. С. Дьякова и Ф. К. Кузьмина[376].
Последний из них, как свидетельствуют архивно-следственные документы, заявлял в пути, что советское правительство не смогло организовать должное сопротивление фашистам. В неудачах Кузьмин обвинял командующих фронтами, которых знал, как плохо подготовленных генералов, многие поражения связывал с крайне слабой оперативной подготовкой К. Е. Ворошилова. С ним соглашались, спорили, высказывали свои соображения.
Все было в этих беседах — боль и отчаяние, гнев и раздражение. Не было лишь «антисоветчины». Но присутствовавшая при разговорах сотрудница политотдела так не считала. Она проявила «бдительность» и настрочила донос. А дальше события развивались по известному сценарию. Застенок, беспрерывные допросы, издевательства и пытки. Общий для всех пункт обвинения — «пораженческие настроения» — у каждого генерала имел довесок, в зависимости от того, что у кого смогли выбить. Плюснин, например, «выражал несогласие с политикой индустриализации и коллективизации… заявлял, что в войне с Финляндией Советская армия показала свою небоеспособность». Кузьмин — «с вражеских позиций оценивал карательную политику» и т. п.
До суда дожили не все. Из двенадцати арестованных генералов-преподавателей академии имени Фрунзе, пятеро скончались[377]. Так и остались без ответа три заявления умершего в психбольнице генерала Бурлачко на имя Наркома обороны. В одном из них он написал: «Все мои показания, данные на следствии. — ложь, вынужденная насилием — избиения, карцер, лишение сна и угрозы».
Генерал-майор Армадеров. сын инвалида русско-турецкой войны, получившего за доблесть потомственное дворянство, за 12 лет тюрьмы и строгорежимных лагерей заработал тяжелую форму туберкулеза. В одном из своих заявлений в ЦК КПСС он писал: «Физические методы воздействия довели меня до полного безразличия, до полного морального уничтожения».
Дела генералов Армадерова. Плюснина, Кузьмина и еще нескольких человек из генеральского вагона Военная коллегия рассматривала ровно через десять лет после их ареста — 19 октября 1951 года. Генералы были приговорены по обвинению в «антисоветской агитации» к 25 годам лагерей каждый.
Реабилитация заговорщиков из генеральского вагона состоялась в 1953—1957 годах[378].
По 10 лет Военная коллегия отмерила бывшим преподавателям академии Фрунзе генералам Д. Ф. Попову и В. С. Голушкевичу. Их не было в том вагоне. Они оказались на фронте, в самом пекле. Но статья 58—10 УК РСФСР действовала по всей необъятной российской земле…
Генерал-майор Дмитрий Федорович Попов, командуя в начале войны 237-й стрелковой дивизией, был осужден военным трибуналом Северо-Западного фронта к двум годам лишения свободы условно за преступное руководство войсками. Второй раз его арестовали 30 июля 1943 года, когда он занимал должность начальника Управления подготовки младшего комсостава Главного управления формирования и укомплектования войск Красной армии. Обвинение сводилось к следующему — Попов, находясь на фронте, пытался доказать сослуживцам, что Красная Армия не сможет противостоять немцам, так как наши бойцы и офицеры не проявляют стойкости в боях. А по возвращении в Москву в январе 1942 года, «в пораженческом духе охарактеризовал обстановку на фронте» при встречах с офицерами и генералами[379].
Военная коллегия рассмотрела это дело только 26 мая 1952 года. Попов вину в проведении агитации по существу не признал и заявил, что он действительно обсуждал с сослуживцами недостатки в воспитании и боевой подготовке частей Северо-Западного фронта, но делал это не с враждебной целью, а, наоборот, с целью добиться их устранения:
— Говорил только об имевшихся недостатках, болел за них душой и желал как можно скорей их исправить.
Тем не менее. Военная коллегия признала его виновным по ст. 58—10, ч. 2 УК РСФСР и приговорила к лишению свободы сроком на 10 лет, с конфискацией имущества.
Реабилитация состоялась через год. Военная коллегия отменила свой собственный приговор, указав в определении, что предварительное следствие по делу Попова велось необъективно и тенденциозно, с применением угроз и запугивания.
Владимир Сергеевич Голушкевич перед арестом, произведенным Абакумовым 20 июля 1942 года, был заместителем начальника штаба Западного фронта. Первоначально предъявленное обвинение в измене Родине не нашло своего подтверждения. Однако он тоже десять лет провел в тюрьмах[380]. Только в феврале 1952 года ему было предъявлено обвинение в проведении антисоветской агитации. МТБ СССР вынужденно обратилось к этому беспроигрышному варианту. Когда обвинение в измене распадалось, следователи всегда имели для подстраховки «эластичную» статью 58—10 УК РСФСР. Так они поступили и на этот раз. Десятилетнее заточение Голушкевича выглядело теперь не как ошибка органов госбезопасности, а как закономерный итог его «преступной деятельности». Проводить антисоветскую агитацию Владимир Сергеевич начал, по версии следствия, еще в академии, подвергая «злобной критике академические порядки и охаивая систему воспитания, возводя клевету на офицеров Советской Армии и противопоставляя им офицеров царской армии». Не забыл следователь и участие Голушкевича в войне с Финляндией, возвратившись с которой, он «клеветал на действия советских войск и командный состав»[381].
В суде Военной коллегии, состоявшемся 24 марта 1952 года под председательством генерал-майора юстиции Дмитриева, подсудимый Голушкевич вину в проведении антисоветской агитации не признал и дал подробные показания по всем пунктам обвинения:
— Работая в академии, я по многим вопросам имел свои собственные суждения, которые открыто высказывал, и критиковал разного рода ненормальности. Говорил о необходимости улучшения качества некоторых лекций, обновления учебных программ с учетом опыта финской войны. Выступал против схоластических дискуссий, их оторванности от практики и т. п. Я не могу отрицать, что, может быть, иногда мои высказывания были очень резкими, но не могу признать, что они были антисоветскими. В период между концом финской кампании и началом Великой Отечественной войны в академии разрабатывался проект положения о прохождении службы в РККА. Я говорил, что в него нужно включить хорошие пункты положения о службе в царской армии: создание учебных заведений по типу кадетских корпусов, создание института офицеров Генштаба, твердые сроки присвоения воинских званий и др.
Мы видим, что идеи, которые высказывал Голушкевич, не потеряли своей актуальности и сегодня. Но тогда доброжелательное высказывание об офицерах царской армии могло восприниматься как контрреволюционное. Поэтому рассчитывать на снисхождение, а тем более оправдание, было трудно. Но генерал, все же, надеялся. В своем последнем слове он сказал:
— Я считаю своим долгом доложить суду, что и на следствии и в суде я показывал только правду, никогда не менял показания и никого напрасно не оговорил. Будучи на фронте, я отдавал все силы на службу Родине и ее армии. Я уверен, что советский суд вынесет справедливый приговор и даст мне возможность вернуться к нормальной жизни.
Не дали. Военная коллегия осудила генерала на 10 лет лагерей с поражением в правах и лишением воинского звания. Хорошо хоть, что к этому времени десятилетний срок уже подходил к концу и через несколько месяцев Голушкевича выпустили. Но клеймо «контрреволюционера» оставалось.
23 мая 1953 года Владимир Сергеевич написал письмо своему бывшему фронтовому командующему маршалу Г. К. Жукову с просьбой оказать возможную поддержку в снятии с него судимости.
Г. К. Жуков, и сам перед этим испытавший все мощь репрессивного пресса. 30 июня направил министру обороны официальное ходатайство, в котором со свойственной ему прямотой и смелостью писал: «Лично я знал генерала Голушкевича в бытность его на Западном фронте в период Московской битвы зимой 1941 года как вполне честного, боевого генерала и ничего плохого, антисоветского у него в то время не было. Думаю, что он стал жертвой клеветы. Считал бы возможным дело его. с целью полной реабилитации, пересмотреть, о чем и прошу, в случае Вашего согласия, дать необходимые указания».
28 июля 1953 года Военная коллегия прекратила дело В. С. Голушкевича производством по причине его полной реабилитации.
5. «Генеральскую форму прошу доставить в камеру»
По воспоминаниям очевидцев, эти были первые слова, которые произнес крупный ученый, профессор Петр Августович Гельвих, выслушав сообщение начальника лагеря о его полной реабилитации. Полковник опешил от неожиданности. Обычно реакция заключенных в таких случаях была совсем иной. Они готовы были упасть на колени, расцеловать благодетеля. А здесь — полная невозмутимость и спокойствие. Полковник побагровел и лихорадочно стал соображать, что предпринять в этой нестандартной ситуации, как поставить на место восьмидесятилетнего старика, зека с многолетним стажем, пока он в его власти. Бить уже нельзя — от одного удара может загнуться…
А Гельвих таким же тихим, но твердым голосом повторил:
— Вы поняли меня, товарищ полковник. Я отказываюсь выходить на свободу до тех пор. пока мне не доставят в камеру генеральскую форму.
Что-то здесь не так — решил начальник лагеря и решил не рисковать. Просьбу генерала выполнили.
Кто же он такой Петр Августович Гельвих? Почему так необычно отреагировал на сообщение об освобождении?
Мотивы его поведения стали понятными после изучения материалов дела[382]. Родился в Витебске в 1873 году. Из дворянской семьи. Всегда считал себя русским, хотя по документам значился немцем, а родители по происхождению были шведами. Свободно владел французским, немецким и польским языками. Окончил с отличием Киевское юнкерское училище и Михайловскую артиллерийскую академию. Революцию Гельвих встретил в звании полковника. В Советской Армии стал генерал-майором артиллерии, начальником кафедры стрельбы Артиллерийской академии. Член артиллерийского комитета Главного артиллерийского управления. Доктор технических наук. Непререкаемый авторитет в своем деле — вопросах артиллерийской стрельбы. Он первым в мире разработал и сформулировал теоретические основы рассеивания дистанционных разрывов. За выдающиеся научные достижения в 1941 году стал лауреатом Сталинской премии 1 степени. В 1942 году — награжден орденом Ленина. А в 44-м Гельвих был арестован. 27 января сотрудники Главного управления контрразведки МГБ СССР нагрянули с обыском в его домашнюю квартиру. Произвели арест — как немецкого шпиона. И тоже были удивлены, с каким спокойствием и невозмутимостью отнесся Петр Августович к аресту. Не выразил недоумения, не заявил, что это чудовищная ошибка. Не спросил даже о причинах ареста. И не потому, что разменял к тому времени уже восьмой десяток. Дело в том, что аресты сопровождали П. А. Гельвиха всю его жизнь, стали для него привычным делом. Этот был уже четвертым.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
